Главное меню
Новости
О проекте
Обратная связь
Поддержка проекта
Наследие Р. Штейнера
О Рудольфе Штейнере
Содержание GA
Русский архив GA
GA-онлайн
География лекций
GA-Katalog
GA-Beiträge
Vortragsverzeichnis
GA-Unveröffentlicht
Материалы
Фотоархив
Медиаархив
Аудио
Глоссарий
Каталог ссылок
Поиск
Книжное собрание
Каталог авторов
Алфавитный каталог
Тематический каталог
Поэзия
Астрология
Книгоиздательство
Проекты портала
Terra anthroposophia
Талантам предела нет
Книжная лавка
Антропософская жизнь
Инициативы
Календарь событий
Наш город
Форум
Печати планет
Г.А. Бондарев
Methodosophia
Die methodologie der anthroposophie
Философия cвободы
Священное писание
Anthropos
Поэзия

Белов Валерий Сергеевич

Лучше всех или завоевание Палестины. Часть 1. Бытие

К читателю Библии в стихах

Вашему вниманию предлагается пересказ библейских сказаний, выполненный в стихотворной форме, добавленный элементами современной действительности.

Основная идея задуманного - сохранение поэтических достоинств Библии, как литературного памятника в современном её изложении, и сравнение этических канонов её создателей с морально-нравственными ценностями современного российского общества.

Подход автора к прочтению Библии с атеистических позиций не должен вводить читателя в заблуждение. Изложение материала в стилизованно-упрощённой форме не исключает глубокого уважения автора ко всем формам проявления религиозности представителями любого этноса. Отношение автора к религии достаточно полно можно выразить словами Вольтера, очищенными от иронии и насмешки: "Если бы Бога не было, то его следовало бы выдумать". В этом выражении безусловное наличие Бога в первой части высказывания дополняется его необходимостью во второй.

Ироническое отношение ко всему, что представлено в Библии, необходимо, на взгляд автора, для конкретизации и согласования позиций по ряду этических разногласий, существующих между разными народами и культурами. Этический анализ содержания Ветхого завета, на взгляд автора, более способствует сближению различных конфессий, чем их разобщению.

Следует признать, что в массовом сознании и мироощущении современного человека глубоко укоренились общественно-религиозные взгляды неодарвинистского толка, основанные на внутривидовой борьбе за выживание, которая перенесена с племенного на геополитический уровень. Наличие сил, заинтересованных в сохранении подобного положения дел и строящих собственное благополучие на отрицании и унижении других культур, заставляет обращаться к подобной тематике в защиту интересов и культурно-этических ценностей собственного народа.

Общая цель работы - в стилизованно-поэтической форме показать, что Галахическая ксенофобия правоверного иудаизма, построенная на монотеистической богоизбранности еврейского народа, является историческим атавизмом.

Исторический анализ написания Ветхого завета утвердил автора во мнении, что идеология узкой жреческой касты левитов с их претензией на исключительную богоизбранность и вседозволенность не отражает интересы всего еврейского этноса. Описанный в Ветхом завете раскол единого еврейского государства на два царства - Израиля и Иудеи имеет под собой исторически доказательную основу, что лишний раз подтверждает недопустимость узурпации иудейскими мудрецами права говорить от лица всего еврейского народа, всех колен Израиля.

Во многих исследованиях, изучающих сионизм, в качестве основной его особенности отмечается претензия на главенствующую роль в современном мироустройстве. Успехи, достигнутые им в этом направлении очевидны. Незрелым умам это даёт повод для разжигания бытового антисемитизма, чему в немалой степени способствует Галахическая ксенофобия правоверного иудаизма.

Настоящий интерес представляет то, каким образом идеология сионизма смогла добиться таких успехов в современном мироустройстве, интегрирую в свои ряды сильных мира сего. Автор находит объяснение этому феномену в том, что узкоплеменная основа подобного явления играет в нём второстепенную роль. На первый план выходит психологический фактор групповой исключительности и значимости, который можно определить выражением "Лучше всех".

Иерархическое устройство любого общества делает необходимым наличие политической элиты, которая способствует стабильности общественных отношений и их управляемости одновременно. Следуя этим потребностям, политическая программа иудаизма при сохранении национально-религиозной формы в своей практической реализации приняла геополитическое содержание и сделала тщеславие богоизбранности (элитарности) инструментом воздействия на общественное сознание.

Религиозно-историческое объединение Ветхого и Нового заветов в рамках единой канонизации легло в основу христианской религии. Будучи искренним приверженцем Иисуса Христа, позволю высказать своё суждение о том, что Ветхий завет явился необходимой частью становления христианства, как религии в современном её понимании. Монотеистический иудаизм исторически способствовал переходу религиозного сознания первобытных племён на качественно новую ступень. Это позволило уже говорить о человечестве как о цивилизации, в основе которой заложены морально-нравственные ценности.

На этапе религиозно-исторического развития, когда убийство было нормой, а человеческие жертвоприношения - формой духовного богослужения, появление учения, объединяющего народ на основе любви и подчинения единому Богу, было несомненным завоеванием человечества. В дальнейшем уход от богоизбранности одного народа осуществит учение Христа. Оно представит гордыню человека как основу его греховной сущности. Что же касается психологического аспекта элитарности, то этическое осуждение понятия "Лучше всех", по мнению автора, ещё найдёт своё место в авторитетных источниках.

Несколько слов о религиозной сути. Как таковой в представленной книге её нет. Автор разделяет мнение, что религию невозможно постичь разумом. Метафизическая сущность и универсализм Первосоздателя находятся вне пределов индивидуального сознания. Представление о религии формируется в рамках системы ценностей, определяющей становление личности и дальнейшее её развитие. Эта система ценностей носит социально-психологический характер, способствует социализации индивидов и отражает состояние общества, в котором личность формируется. Вряд ли кто бы то ни было станет отрицать, что само понятие Бога имеет для разных людей и конфессий различное содержание. Святое Писание не отрицает наличие других богов, но главенствующую роль в нём играет Единый и Сущий, называемым различными именами, основным и наиболее употребительным из которых является Иегова. В то же время, по мнению автора, который придерживается естественно-исторического объяснения происхождения Библии, авторство её создателей (условно называемых мудреца, жрецами и пр.) предопределило выдвижение их племенного Бога на роль универсального Вседержителя. Подобный подход автор не разделяет и, более того, рассматривает это как узурпацию права говорить за всё человечество устами представителей одной его части. Таким образом, разное восприятие Бога со всей атрибутикой его возможностей выходит за рамки одного определения и само слово Бог носит неоднозначный характер. Подобное обстоятельство следует учитывать при чтении текста и во избежание смысловой путаницы в необходимых случаях разграничивать собственное понимание Бога от того, как трактует его автор, со слов создателей Святого Писания.

Творческое начало и стремление к самопознанию дарованы человеку самим Всевышним. Именно они формируют в нас понятие об Абсолюте, позволяют расширить границы дозволенного и уйти от догматизма. Буквальное прочтение одного из первоисточников нашей христианской веры, не препятствует постижению Высшей ее сути и уж никак не может подорвать основы духовного её содержания. Ирония, допускаемая автором, относится не к самим библейским персонажам, а имеет отношение лишь к чертам нашего собственного характера, особенностям нашего поведения и к его оценке. По мнению автора, авторитет Библии настолько велик, что позволит основным её действующим лицам принять на себя часть нашего несовершенства, а вот станем ли мы от этого ближе к Создателю, зависит от нас самих.

Хотелось бы думать, что представленный "опыт современного прочтения" соответствует настроению тех людей, которые полагают, что Библия принадлежит всему человечеству, а не только той его части, которая воспринимает её как предмет сакрального поклонения. Как бы то ни было, но прекратив относиться к Священному Писанию как к "священной корове", абсолютно недопустимо стегать его плетью. Поэтому ещё раз хочу подчеркнуть следующее. Вся ирония и насмешка автора относится не к библейским авторитетам, а к несовершенству нашего мироустройства и к порокам человечества, которые являются тому причиной.

В завершение подведу итог сказанному от первого лица. Как большинство людей, я хочу, чтобы наш мир стал лучше и чище. В отличие от некоторых, я хочу, чтобы условия проживания в нём стали ещё и понятнее. Те, кто считает это излишним, а подобный подход им представляется вредным и даже греховным, пусть сожгут мою книгу не открывая, а за её автора поставят свечку во спасение его души, заблудшей, но ищущей свой путь к Богу.

Цикл Библия в стихах включает в себя книги:

- Лучше всех или завоевание Палестины

- Вся правда о Сауле, Давиде и Соломоне

- Екклесиаст. Современное прочтение

- Песни Песней с подшучиванием над оригиналом

- Притчи Соломона



Лучше всех или завоевание Палестины. Часть 1. (Бытие) О г л а в л е н и е Аннотация к книге "Лучше всех или завоевание Палестины" Книги моисеевы. Бытие Глава 1. Сотворение мира Глава 2. Адам и Ева Глава 3. Соблазнение и наказание Глава 4. Авель и Каин Глава 5. О возрасте Адама и о нашем Глава 6. О развращении людей Глава 7. Начало потопа Глава 8. Похоже, приплыли Глава 9. Ной: пьянство и хамство Глава 10. От Иафета мы, не от Хама Глава 11. Смешение языков. Вавилон Главы 12-15. Умеют же устраиваться люди Глава 16. Аврам, Сара, Агарь Глава 17. Удвоение букв и обрезание Глава 18. Господь даст шанс на старость отличиться Глава 19. Содом, Гоморра, Лот, инцест Глава 20. Авраам и Сарра как брат и сестра Глава 21. Авраам выгнал Агарь в пустыню Глава 22. Авраам чуть не принес сына в жертву Глава 23. Как для погребения место застолбить Глава 24. Исаак и Ревека Глава 25. Переселение народов. Право первородства Глава 26. Жена как сестра. Брак сына с лесбиянками Глава 27. Украденное благословение Глава 28. Сон Иакова про однополярную ермолку Глава 29 Двоежёнство Иакова. Много надо ли мужику? Глава 30. ч.1. Соревнование жён Иакова в деторождении Глава 30. ч.2. Генетика - продажная девка Глава 31. Березовский - наши ноги, Абрамович - голова Глава 32. Что в имени тебе моём? Глава 33. Взятка как благословенье Глава 34. Поголовное обрезание и резня в Сихеме Глава 35. Женщину иметь чужую - что взломать закрытый сайт Глава 36. Зря косматого обидели Глава 37. Стукачества институт и его выпускник Иосиф Глава 38. Онан. Как своего добиться от Иуды Глава 39. Иосифа подставила жена начальника Глава 40. Иосиф в тюрьме отгадывает сны Глава 41. ч.1. Худосочный гегемон съел коров сисястых Глава 41. ч.2. Правят бал масоны Глава 41. ч.3. Разгадка сна о тучных и тощих Глава 41. ч.4. Антикризисная программа Иосифа Глава 41. ч.5. Благодатный это край, где кради, что хочешь Глава 41. ч.6. Реформатор, типа Греф, действовал умело Глава 42. ч.1. И супружеского выше ставил он гражданский долг Глава 42. ч.2. Прейскурант Иуд Глава 42. ч.3. Неужели это совесть голос слабый подала? Глава 42. ч.4. О совести и честности Глава 42. ч.5. Во спасение обман Глава 43. ч.1. Хлеб всему голова Глава 43. ч.2. Иосиф принял братьев Глава 44. ч.1. Иосиф подставляет братьев Глава 44. ч.2. Не красть - не приемлет нация Глава 45. Иосиф зовёт отца в Египет Глава 46. Египетский антисемитизм Глава 47. ч.1. Евреи в Египте Глава 47. ч.2. В капитализм с семитами мне не по пути Глава 48. Как Иосиф два колена получил Глава 49 Предсказание Иакова и наши лидеры Глава 50. ч.1. Мораторий на секс и пляски в неглиже Глава 50. ч.2. Египта антисемитизм Глава 50. ч.3. Всего понятней людям страх Глава 50. ч.4. Мемориал я не люблю  
Аннотация к книге "Лучше всех или завоевание Палестины"
На мудрость пожелтевшей книжки, Самим чуть сделаться умней, Попробуем взглянуть, братишка, Сквозь окуляры наших дней. В лодчонке дум родитель редкий До середины доплывёт И, плюнув на сей труд, отметки У сына проверять пойдёт. Слюны верблюд не пожалеет, Умыться хватит за глаза… Мне ж безразличия милее Не Божия его роса. Творенья Вашего, Создатель, Я честно излагал азы… Да извинит меня читатель За тарабарский мой язык. Хочу оговориться сразу - Не толкование сие, Дабы не привнести заразу В святую книгу Бытие. От мира грязными руками Встряхну лишь наше житиё. Мечтаю сам - пред образами Одеться в чистое бельё. *** Чем дольше был я у стола, Тем глубже погружался в бездну. И если краткость есть талант, То перед вами полный бездарь. За вольности, надеюсь я, Меня не будете метелить, Ведь блуд и нравственность, друзья, Давно лежат в одной постели. Всем с кислой миной на лице Не выкажу я осужденья, Ведь юмор здесь не самоцель, А средство самовыраженья. По миру падшему скорбя, Меня прочтут простые люди И более чем сам себя Меня, надеюсь, не осудят. *** Немного о себе: Не замечать Моих достоинств было бы нелепо, Но к ценностям культуры подпускать Меня нельзя на выстрел пистолета. Любуюсь на маэстро полотно, Экскурсовода следую указке, А сам тайком, где тёмное пятно, Сдираю слой ветхозаветной краски. Спать ухожу с ухмылкой палача, С надеждою живу, но очень зыбкой: От страхов не терзаться по ночам И просыпаться с детскою улыбкой, Любимую перекрестить во сне И защитить от трудностей и сглазу. Но милой почему-то рядом нет И класть персты мне не пришлось ни разу. Под сквозняком, что тянет из дверей, О прозе жизни я пишу стихами, И фибры тонкие души моей Вибрируют под грубыми мехами. От значимости собственной тащусь И по гармонии вселенской плачу, Самонадеянно стремлюсь и даже тщусь Несовершенный мир переиначить. Где путь Господень неисповедим, Я следую не конный и не пеший, Въезжаю я в свой Иерусалим И утешаюсь мыслью я глупейшей: Я стал бы замечательный поэт, Когда бы не еврейское начало. И в философии мне равных нет (Когда бы на исходе лучших лет Исконно русское во мне б не промычало). Немного о себе: Назвался груздь, Хоть я грибник по жизни никудышный. Взвалил я на себя чрезмерный груз, Гнус донимает и велик картуз… Да пощадит меня заблудшего Всевышний.

Книги Моисеевы. Бытие

  Глава 1. Сотворение мира Земля была безвидна и пуста И свет из бездны Не прорывался угольком костра… Вот так, любезный. Лишь одиноко маялся тоской, Витал Дух Божий. Носился над водой, как заводной, Ну, сколько можно! Лень, как известно, развращает плоть, Дух ссорит с телом. И с воскресения решил Господь Заняться делом. В своих деяниях Творец во всём Слыл пионером. Для нас, кто стал творения венцом, Он в том примером. Чтоб вечно нам с лучиной не бродить, Не зная, где ты, Решил Господь, не медля, отделить Нам тьму от света, Чтоб на задворках нам не квасить нос У мирозданья, И к светлой жизни паровоз нас нёс Без опозданий. Да будет свет! И вырвал Бог фитиль Из рук курносой, Светильник новой жизни засветил, Снял все вопросы. (Не будем ссориться из пустяка - Не так всё было. Мы ж, как судью, Опарина и Ка Пошлём на мыло.) Ученье - свет. Творения итог - Свет днём был назван. Так с мракобесием покончил Бог И с жизнью праздной. (Да, белый свет воистину хорош, А стало ль лучше? На лучик сотни непотребных рож Полезло тучей, Понабежало в наш Эдемский сад Козлов дебильных Таких, что хочется в сердцах назад Рвануть рубильник, Не видеть засланных из-за бугра Наш мир курочить, Чубайс и прочие где стёрли грань Меж днём и ночью. Страну поджёг, фитиль зажав в горсти, Главэнергетик, Чтоб мимо рта потом не пронести Свои спагетти. Над пепелищем разгонял он дым Адамом Смитом И полюбился рыжий голубым Антисемитам, Особенно тому, что кулаком Слезу размажет, Когда под дядю Сэма дураком Послушно ляжет.) Что миром будет править темнота, Создатель злился. Зловеще полыхали тут и там Его зарницы. (Хранить подальше спички от детей Не знал привычки, И человечество, как Прометей, Украло спички. Придурковатый тащит для сестёр Колпак, поленья. Пылает инквизиции костёр…) И тем не менее, Сумел Всевышний славно завершить В трудах день первый И на ночь лёг немного подлечить Больные нервы. (Провидец знал, возможно не впервой, О тяжкой доли, Что засыпать ему с больною головой На валидоле. Взирая вместе с ним издалека На наши лица, Твержу одно: несчастный, жив пока, Не зли Провидца! На пустыре взрастил Создатель плод Без задней мысли Не для того, чтобы в его компот Ребёнок писал. Ведь все мы в наших шалостях при Нём Большие дети, И потому пока ещё живём На белом свете.) Умчалась ночь. За вечный долгострой Немым укором Взирал простор глазницею пустой. Настал день вторый. (На диалекте скверно говорить. Чтоб песня пелась, От благозвучья Слова уходить Мне б не хотелось.) Господь, чтоб мир скроить под свой аршин, Встал спозаранку, Надеясь самоцветом завершить Земли огранку, Чтоб перстень на божественном персте Жёг аметистом, А прочие божки, какие есть, Шли в атеисты, От зависти взирали издали Из дырок чёрных На буйство красок матушки-земли Вновь испечённых. Из вод разрозненных, что в космосе неслись, Являя небыль, Навис над мирозданием карниз - Твердь стала небом. Собрав отдельно все остатки вод, Явил Бог сушу, Во всё, что колосится и цветёт, Вдохнувши душу. Пирамидальные поставил тополя На службу даме, И благодарная ответила Земля Творцу плодами. Зазеленился мировой горшок Пучком соцветий. Увидел Бог, что это хорошо. Настал день третий. От лишней влаги землю осушил Мелиоратор, Ну, разве что слегка переборщил, Где Эмираты. Собранье вод оформил Бог в моря И в океаны. (Вдаль понеслись варяги почём зря И Магелланы Под завыванья ветра и скулёж, Скрип такелажный, Перемежая жадность и грабёж С открытий жаждой. Васко де Гама с горскою купцов Плыл за корицей… А слать Колумба и его гребцов Я б не решился. В мир новых неизведанных красот Раздвинут шторы, Полезет вслед за ними всякий сброд В конквистадоры. Когда б подольше викинги дрались В своей глубинке, До сей поры растили б свой маис Ацтеки, инки.) Ну, это в будущем случится, а пока По воле Божьей По небу побежали облака Сердца тревожить, Чтоб было куда вперившись смотреть И вверх стремиться, Где как татами выбивали твердь Крылами птицы, Да так усердно, вырвавшись из вод, По небу били, Что млеком затянуло небосвод От звёздной пыли. Мир затянули серой пеленой Дни без заката. И как узнать - сегодня выходной Или зарплата? Тогда воскликнул наш Господь в сердцах: "К чему будильник? Создам для дня и ночи в небесах Я свой светильник, А лучше пару - молвил Командир - С лица и с тыла. Да не оставят без надзора мир Мои светила". Их тяжесть на созвездии Весов Господь наш взвесил, На остов мирозданья с двух боков Светил навесил. Большое, что для управленья днём, На мир взирает, А ночью малой спутницей при нём Луна зевает, Дежурным светом освещает мир Ночной смотритель, Дел тёмных за прикрытыми дверьми Невольный зритель. Так день от ночи отделил Творец, А дни затмений Для знамений задействовал Мудрец (Или знамений? За диалект бьют люди чужаков С ожесточеньем. Не важно ударение у слов, Важно значенье. Когда нас в спину тычет Божий перст, Вредны здесь пренья - То знамение Бог нам шлёт с небес Или знаменье? Заложенную свыше в небесах Творенья смету Нам как сороки на своих хвостах Несут кометы. На пустографке неба полотна Вперёд на годы Особо выделяется одна Статья - расходы. Да, заварил у вечности котла Создатель кашу, И что ему сгоревшие дотла Потери наши? Тепло Ему даёт огонь сердец, Дым ветром сносит. И если надо, Бог ещё дровец В костёр подбросит. Лишь копоть, чем чадит иной балбес, Чернеет резко. Её Создатель в новый свой замес Сотрёт до блеска.) Небесный свет просеял сквозь дуршлаг Бог деловито. С бидоном выходила на большак Звезда Давида, С Тевье-молочником на Млечный путь Всходила рано И, видно, преградила ту тропу, Где шли бараны. Полуголодные бредут стада По лужам талым... Так неожиданно пришла беда К народам малым. Звезда Давида шлёт евреям знак, Что ноги свесив, Очередной планирует теракт Злой полумесяц. Ущербный месяц тщится отомстить Звезде Давида, Терактами грозится погасить Её либидо. От возмущений солнечных дрожит Небесный студень. А на Земле над пропастью во ржи Страдают люди. Пока светила, где кому сиять, Не разберутся, Спокойно не придётся милым спать В своём кибуце. И хочется соломки подстелить, Где падать твёрдо. Но слишком рано раны бередить На день четвёртый, Когда всё только начало цвести, Болтаться грушей… Пришёл черёд воде переместить Амёб на сушу. Мир заселить довериться кому, Решил Бог просто: Родоначальницей вода всему, Что жрёт и трётся. Велел наш Боцман рыбкам золотым Задраить жабры. И вот уже по берегам крутым Гуляют жабы. Всему, что по дыханью нам родня, Бог пресмыкаться, Плодиться дал приказ по зеленям И размножаться. Так создал Бог зверей по роду их, Скотов и гадов, И вверх летело чавканье одних, Других - рулады. И было на земле тогда не счесть Плодов съедобных, И как-то неприлично было есть Себе подобных. Все твари разделились на Земле По виду, роду, Но было в первобытной той семье Не без урода. И несмотря на божеский наказ Есть только траву, Имели твари зубы на заказ Не по уставу. И вот уж в небе крыльями свистит Совсем некстати Не змей-Горыныч, сказочный наш тип, А птеродактиль. (Не девушек в хоромы за квартал Змей тащит тощих - На землю с неба щерит свой оскал Бомбардировщик. Когда б не сгинул ящур в мезозой, Урод пернатый, Ему б свой род определили войск Творцы из НАТО. А змей-Горыныч, нынешний герой, Наш русский новый Займётся, обожравшийся икрой, Работорговлей. Начнёт славянок русых поставлять Гад в Эмираты… А что впустую по небу летать, Горючку тратить?) Всё это - много позже, мы же вновь От нашей скверны Вернёмся в мир, где царствует любовь, Пока без терний. Зверью и птицам приказал Господь За жизнь цепляться. И понеслась, как одержима, плоть Совокупляться. Плодятся, размножаются стада Без чувства меры. (Что молодёжи служит иногда Дурным примером.) Живую плоть Господь благословил Любить до стресса. (Да я и сам когда-то кайф ловит С того процесса. И даже если девы, как фантом, Порой ужасны, В подходах к размножению с Творцом Я есть согласный.) Трещат от брачных плясок камыши, Мычат телята… Так в гуле одобренья завершил Господь день пятый. Содеянному в мудрой голове Подвёл Бог сумму. Поставить человека во главе Господь задумал Владыкою над рыбами в морях И над зверями, Синицей, что трепещется в руках, И журавлями, Что клинописью пишут без чернил На неба блюдце, На уговорчики, "чтоб я так жил", Не поддаются. (От Бога нам послание несёт Клин журавлиный, Мол, полагается во всём Господь На нас любимых: Бдеть огород и садик свой растить Без купороса. Творящим козни надо зарубить Себе под носом - Кто лишку хватит от Его куска, Бог шкуру спустит. Но я не стал бы всё же подпускать Козлов к капусте.) Искусственным дыханием рот в рот Бог жизнь в нас вдунул И про сладчайший, но запретный плод Ещё не думал. Не думал Бог о нашем баловстве, Грехе и злобе, Ему хотелось лицезреть как всем Своё подобье, Не всматриваться в отражений гладь В неловкой позе, А сверху с умиленьем созерцать Любимый образ, Как левый отражается сапог В любимом правом… По той причине созывает Бог Божков ораву, Мечтавших вместе с Господом тогда О лучшей жизни, Но сгинувших чуть позже без следа В монотеизме. Хорошим исполнением Творец Всегда гордился, К божкам, творенья чтоб создать венец, Бог обратился: "Не медля человека сотворить, Сшить не из лыка И по тарифным ставкам утвердить Его владыкой Над всем живущим в небе, на земле, В воде и в прочем". (Ну, скажем лучше, ничего себе Круг полномочий! Закрыв глаза на первородный грех И кто чем трётся, Кого назначить в мире "лучше всех", Бог разберётся. Возможно, через миллионы лет С апломбом пышным Дельфинам Бог отдаст приоритет Над всем, что дышит. В морских пучинах ангелы-гонцы Восславят Бога, А с плавниками новые жрецы Им в том помогут.) Бог в спешке человека без лекал С себя примером Создал, но сильно подорвал Единство веры. Незыблемость её - Господь один, Ползёт как каша От обронённых слов: Мы создадим Подобье Наше. (Впредь свечкою задуется не раз Единобожье. Прости, Господь, но не один Ты нас Лепил, похоже. И у Тебя иных божков с пяток Была бригада… А может, чтобы уложиться в срок, Так было надо? Всё это мифов тотемических племён Суть отголоски. Гробов доисторических времён Не тронем доски. Вкусивших откровения экстаз Мы не осудим, Возможно, поумнее были нас, Но всё же люди. Приукрашали правду, как могли, В согбенной позе, Чем вбили в наши слабые мозги Сомнений гвозди. В усердии стирали пот с лица, Чтоб вышло краше. И были безразличны мудрецам Сомненья наши. Во имя, во всесилие Отца Псалмились, пели, Его же ради красного словца Не пожалели. Но оказался до того мотив Для сердца милым, Что приняли мы как императив Жрецов посылы. Понятно их стремленье - Божество Очеловечить. Но на вопрос о схожести с родством Я не отвечу. По образу, подобью своему Бог человека Как создал? Хоть убейте, не пойму, Умом калека. Так многолико вышло существо, Творца созданье. Мне Господа представить самого - Как наказанье. Недаром церковь в мир внесла запрет - Каким кто видит, Переносить на холст Творца портрет - А то обидит. Авторитет Создателя велик - Кто ж усомнится? Изображённый рукотворный лик Грозил убийством. Каноны сокрушали, как могли, Иконописцы И покаяние потом несли В своих темницах. Лик светлый, образ Божьего лица Кисть сотворила, Но тайну про Создателя-творца Мне не открыла. Взирая на ущербну нашу плоть, С тяжёлым вздохом Представил, как мог выглядеть Господь - Мне стало плохо. Таких наворотила дел вокруг Господня сила… Неужто двух подобных нашим рук Творцу хватило? Перемахнуть все разом города, Хребты, отроги - Зачем, простите, Господу тогда Больные ноги? В солёный океан их опустить, Лечить подагру, По мирозданью гоголем ходить И пить виагру? И у какой провидицы спросить, Чтоб разъяснила, Как силу Духа можно разместить В душонке хилой? Прости, Господь, рассудок мой больной, Храни от СПИДа, Но общее меж нами лишь одно, И то либидо, В том смысле, что людей Ты наделил Свободой воли, Чтоб человек судьбу свою кроил Вдоль и продольно. Но говорить про дел его итог Мне неохота. Вернёмся в цех, где не доделал Бог Свою работу.) Когда возник пред Богом без прикрас Вопрос про гендер, Иным богам Господь на этот раз Не отдал тендер. Любимых двух Господь наш сотворил, Как свет из мрака, И размножаться их благословил, Пока без брака. (Шло время золотое на дворе Матриархата, И слово папа местной детворе Служило матом. У безотцовщины иных нет слов В быту суровом. Отдельных не было на свете вдов - Все были вдовы. Пока имели мамку на углу В чужом кочевье, Колчан свой приторачивал к седлу Пацан ничейный. Детородящим был любой урод, Коней начальник. А женщин целовали только в рот, Чтоб не кричали. Не феминистки подняли главу. Представь, сестрица, Легко ли без согласия в хлеву Совокупиться С насильником с вонючим от седла Натёртым задом? Рожай потом от этого козла Таких же гадов! Вопросом мучился весь женский род: Когда кричала, Зачем таких насильников как тот Она рожала? И появились племена тогда, Сплошь феминистки. Всем разом отрывали без суда Они пиписьки. Близ Амазонки женщины зонтом Мужей мочили, За что своё название потом И получили. Под панцирь скрыли прелести свои, Сродни улиткам. Плодились, размножались лишь одни Гермафродитки. Чу, слышится в кустах из темноты Басок сопатый: Сегодня мамой, милый, будешь ты, А завтра папой. Но обнажить случится лишь при ком Мужской цветочек - Вмиг свиньям оторвут его на корм Без проволочек, Как корнеплод снесут мотню на двор Кормить скотину. Я очень понимаю кто с тех пор Не ест свинину. Пока обычай древний уважать Не перестали, Напрасно не пристало обнажать Нам гениталий. Пусть обзовёт ханжой неверный муж, Но сам я лично, Где женщины, замужние к тому ж, Держусь приличий. Шло время золотое на дворе Матриархата, Но женщина в терзаньях и в хандре Не виновата. Услышав от ребёнка: мой отец - У многих женщин В минуту шло биение сердец За сто, не меньше. Ведь были все они, как ни пляши, Ничьи невесты…) Так, недоделав что-то, завершил Господь день шестый (Не шестый, а шестой сказать бы здесь Не помешало, Но хороша и калька, точный текст Оригинала). Творец наш землю, небо сотворил, Всему начало, И сам себя, похоже, убедил, Что полегчало. Жизнь нанизалась на земную ось И шла всё краше. Как омрачаться Господу пришлось, Увидим дальше.  
Глава 2. Адам и Ева

Бог землю сотворил и создал твердь. На день седьмой почил Господь без дела, И было любо-дорого смотреть, Как воинство чирикало и пело. *** (Я не знаю как вас, а меня красота не боится На полях среднерусской до боли родной полосы. Вот ещё одна бабочка рядом со мною кружится, Грациозно садясь на мои выходные трусы. Яркий цвет лепестков городской суетой не загажен И опасен для женских сердец как ночная свеча. Впрочем, гостья моя, может статься, не бабочка даже, А самец бабочковый, иначе сказать, бабычар. На свои телеса допущу я его без опаски, Дам почувствовать силу и власть над притихшим собой. У природы живой, слава Богу, естественны краски И совсем недвусмысленный цвет у небес голубой. Я не знаю как вас, а меня красота не боится. Да и сам, господа, я природной красы не бегу. Комары меня любят и чтят, как родного кормильца. А напрасно, ребята, ведь я и прихлопнуть могу. Тащишь в дом для семьи иль один пропиваешь получку - Всех самцовых похожий, друзья, ожидает конец. За прекрасную даму, но слишком кусачую штучку Погибает не в меру горячий комар-красавец. Так и мы, беззаботнейшие нечестивцы, Но в беззвёздную ночь в темноту проглядели глаза. И взирая на наши прекрасные добрые лица, Дай нам Бог, чтоб один небожитель другому сказал: Я не знаю как вас, а меня красота не боится. Вот ещё на мой ноготь большой опустился стервец, Силой челюстей и дерзновеньем досужим кичится - Но каков красавец и к тому же творенья венец. Всяк порхает, жужжит, налетает, кусается, гложет, О пощаде пищит, прочь летит со всех крыл, со всех ног. Всё прекрасно, что создано в мире по прихоти Божьей, И кто это поймёт - сам, наверно, немножечко Бог.) *** И если раньше как теченье рек Всё протекало благовидно, чинно, Едва лишь появился человек, Как затрудненья стали очевидны. Ведь Бог ещё не посылал дождя, И земледельца в мире не хватало, Чтоб, воедино труд с землёй сведя, Возделывать её без капитала. Но поднимался над землёю пар И влагой орошал землицы лице, Чтоб в будущем по швам трещал амбар От янтаря, что в поле колосится. (Для скифа, оседлавшего простор, Свобода булькает вином в стакане. Он будет пить её глотками до тех пор, Покуда выворачивать не станет. Склонить лепить бродягу калачи - Трудней плевела отделить без сита. Как всех к оседлой жизни приучить, Столкнулся Бог в эпоху неолита С проблемою, творению под стать. Где есть станки, там всё решают кадры. Но как заставить пьяниц созидать, Останется в Писании за кадром. И если с мужиком куда ни шло, Ему ярмо влачить аж на край света, Как городскую вывести в село, В Писанье не содержится ответа.) Историю не надо торопить. Используя свой негативный опыт, Творения венец Бог изменить Задумал кардинально до потопа. Иных богов на этот раз гонец Не стал искать и отрывать от пива. И человека нового Творец Решил создать уже без коллектива. Земного праха взял Господь с бидон, Приделал руки, ноги с головою, Дыханье жизни вдунул в эмбрион, И стал тот человек душой живою. Определил Бог человека в рай, Где воды тихи, реки неглубоки… По описанью - благодатный край, Недалеко, в Эдеме, на востоке. Там все плоды обёрткой от драже Приятны видом, годные для пищи - Пусть человек прообразом бомжей По райским кущам с голода не рыщет, Скитальцем там не жмётся по углам, Под древом жизни кров найдёт с постелью... Взрастил там дерево добра и зла Господь с одной ему понятной целью. Запретный плод для ссор висит на нём, Сладчайший вкус, во рту буквально тает. (Как будто в том краю, где мы живём, Без яблок нам раздоров не хватает). Под щебет райских птиц встречать рассвет, Хранить тот сад и славословить Бога - Прекрасна жизнь, когда бы не запрет: От дерева добра плодов не трогать! Ослушаешься если - сразу смерть... Выслушивая эти наставленья, Весь взбеленился, не ребёнок ведь, И возразил Отцу венец творенья: "Садовник и потомственный семит Я сад ращу, не ведаю покоя. И если плод добра так ядовит, Зачем тогда нам дерево такое? Отвар не возбуждает аппетит, С добра и зла компот и тот не сваришь. Тому, кто волчьи ягоды растит, Тамбовский волк растителю товарищ". Расстроился неопытный юнец. Да, он венец, но только на бумаге, И не даёт ему житья Отец - В раю порядки хуже, чем в Гулаге. Верёвочку прилаживал к суку, Вкруг дерева слонялся нощно, денно... Увидев парня смертную тоску, Причину осознал Господь мгновенно. Не любо человеку одному. Помощника такому парню надо - Злопамятлив, горяч и потому Не может без надзору и пригляду. В обилии животных полевых Создал Господь и птиц нагнал ораву, Чтоб человек из тварей всех живых Нашёл себе помощника по нраву, Скотов и птиц всех именем нарёк - Козёл вонючий или сокол ясный… Но не угомонился паренёк, Старания все выдались напрасны. Несправедливо сын склонял Отца, Катил баллон, в истерике катался… (Ну, это я для красного словца, Как мудрецы, слегка перестарался.) Навёл Господь на парня крепкий сон И усыпил его в одну минуту. Ребро нащупал Бог и вырвал вон (Как в клинике Скуратова Малюты). Над телом колдовал - "Не навреди!" - Творец, знакомый с клятвой Гиппократа, Сомкнул остаток рёбер на груди И натянул на рану плоть обратно. Подругу парню создал из ребра И в рай привёл совсем без покрывала... (Матриархата кончилась пора, Но меньше обездоленных не стало. Мужчина справный, милая жена, А лаются иных собак похлеще, Как будто в них вселился сатана, С небес на землю первый перебежчик. С любимой мы себя осознаём Сбежавшими из райского барака. Ведь если любишь - то гори огнём, Детей всегда рожали и без брака.) Сказал Адам: "Вот кость моя видна, От плоти плоть моя и жить нам дружно. По словарю толковому - жена, Этимология - взята от мужа". И потому оставит человек Отца и мать, а сам душой и телом Прилепится к той женщине навек, Любви своей не ведая предела. Мужская с женскою единой плоть Становится задолго до пелёнок, Когда во чреве, как велел Господь, Их общий зашевелится ребёнок… Ну, а пока в раю среди зверей Адам и Ева голые стояли И наготы не прятали своей Лишь потому, что многого не знали. Их друг на друга, как в последний бой, Не бросило всесильное либидо, И люди по невинности былой Ещё не отслужили панихиды.   Глава 3. Соблазнение и наказание Змей был хитрее всех, подлец, Ну, очень хитрожоп, И ловко к женщине подлез Смышлёный эфиоп, А может благородный мавр Или иной арап. Но был охочий этот враль До обнажённых баб. К ней подползая с головы, В ушко шептал нахал: " Единственная, только вы…". Ну, в этом гад не врал. В раю в тот первобытный век, Над пропастью во ржи, Ещё один был человек, Хоть голый, но мужик. Породой женщина сильна, Но обожает лесть, Фужер хорошего вина И вкусненько поесть. А пьяных ягод над тобой В раю - хоть отбавляй. Иначе, подтвердит любой, Какой же это рай? Искусство обольщенья знал Тот гад наверняка, Когда с вопросом подползал К единственной пока: "Из всех дерев, какие есть, Доподлинно ль в раю Плоды дозволено вам есть Лишь с тех, что на краю. Плоды, что трогать вам нельзя, Особенно вкусны. Хорошей пищей вы, друзья, Весьма обделены". Ещё не ведавшая зла, Не знавшая добра, Кокетство женщина взяла От первого ребра. Бедняжка клюнула на лесть И отвечала: "Здесь Плоды любые можем есть, Как говорил наш тесть, Из центра брать лишь запретил, Чтоб нам не умереть. Но кто бы толком объяснил, Что означает смерть?" (Простушкой женщина была От мужа создана, И в мире истинного зла Не ведала она. С рожденья милые черты Творили беспредел. Адам от этой простоты До срока поседел, Без тоста "За прекрасных дам!" Покинул райский сад. Со службы вылетел Адам В момент пинком под зад. Да и сегодня на излом Нас крутит слабый пол, А мы получку тащим в дом, Им плачемся в подол. Когда бы знал тот змей, что ждёт Его и нас потом, К чему знакомство приведёт - Свинтил бы гад винтом, Язык связав морским узлом Надёжным и тугим, Тропу забыл бы в райский дом И стал совсем другим. Впредь не таился бы, как вор, Стал медицины цвет И был в Минздраве до сих пор Ведущий фармацевт, Средь прочих гадов наверху С приставкой ползал "Глав"- И к первородному греху Был не пришей рукав.) А так змей женщине сказал: "Господь слегка загнул, Отвечу за гнилой базар, Конкретно припугнул, Что не сносить вам головы Иль впредь вдовою стать. Такая женщина, как вы, Достойна правду знать, Ту самую, что под листом Скрыл ваш любезный тесть - Зачем вам знать, что меж добром И злом отличье есть? Кто не послушает запрет, Плод скушает, мадам - Божественный познает свет, Приблизится к богам, Бессмертие приобретёт, Впредь станет как они, И прекратится глупый счёт На прожитые дни. Так преждевременных морщин Избегнете, мадам. И этого не сообщил Ваш косметолог вам". (Определило в тот момент, Создатель, не взыщи, Что женщину во цвете лет Замучили прыщи. Невинность, милые, зато Даётся только раз. Сигнализирует о том Нам прыщик между глаз. Когда бы крем от Лореаль Прыщавинькой втереть - Идиллию и пастораль Нам до сих пор терпеть, А женщину во всей красе Глазами лишь любить. С подобной мыслью фирмы все Готов я перебить... Ни сесть поближе, ни прилечь, Ни целовать в уста… Всем мужикам горою с плеч Змей-соблазнитель стал.) Нашла послушаться кого, Но съела дева плод, Столь вожделенный оттого, Что знание даёт. (Но чтобы знание сие На пользу ей пошло, Мне б пожелать хотелось ей Уехать на село Из города, где смрад и вой, Где скверна и разврат, Где сам живу я городской, Ханжа и ретроград.) Свет знанья вспыхнул сам собой, Горит как живопись. Нет надобности никакой Гранит науки грызть, Тушуясь получать диплом За взятки от невежд… Адаму в рот суётся плод - А ну-ка, неуч, ешь. За маму с папой дорогих Съешь яблочка бочок. Быть может, станешь хоть на миг Умнее, дурачок. Адам противиться не стал, Плод он, конечно, съел И как-то сразу возмужал, Местами повзрослел. Метаморфоза белым днём Случилась с ним тогда - Вторичным признаком на нём Усы и борода, Тройного с Шипром пот сильней И духовитей стал. И вот стоит мужик пред ней И жмётся неспроста, Скукожился как пациент, Принесший кал, мочу. А про первичный элемент Я вовсе промолчу. С подъезда чёрного теперь Для них открылся мир. Их одежонка, мерь не мерь, Вся скроена из дыр. Стоит мужик навеселе, Забыл одеть камзол, Не ясный сокол на крыле, А гол он, как сокол. "Ну, как такому на Олимп? - Жена тут входит в раж - Олимп тебе не Харбали И не нудистский пляж. Тех, кто поднимется наверх Подальше с отчих глаз, Там по прикиду встретят всех, А как оценят нас?" Впервые ощутившим стыд, Невинным до поры Смоковные пошли кусты, Чтоб стыд едва прикрыть. На бёдра их легли венком Два тазика без дна. Адама плоть, когда бочком, Лишь краешком видна. А с женщиной совсем беда - Оборванный тот куст Как зонтиком прикрыл едва Могучий нижний бюст. (Бесстыжесть, люди говорят, Не степень наготы. Бывают голых во сто крат Бесстыжее скоты. Когда как лучше стыд прикрыть Пред матушкой с отцом, Невинный может понудить Пред Господом-Творцом. А уж среди бесстыжих дам Природы не стыдись, И ты уже не просто хам, А истинный нудист. Естественною красотой Любуется Творец, А кто скрывает геморрой, В раю тот не жилец…) Всевышний в это время там Гулял в прохладе дня И думал, где теперь Адам, Кровинушка моя. Воззвал Бог голосом густым: "Адамушка, где ты?" А люди прятались в кусты, Стесняясь наготы. Так, вся сгорая от стыда, Отличница ведёт Себя, на фартучек когда Чернильницу прольёт. И вот уже сам Бог-Господь Дознание ведёт: "Кого обременяет плоть, Тот ел запретный плод. Кто прояснил тебе, сынок, Значенье слова наг, Раз голый с головы до ног Ты прикрываешь пах? Напрасно, милый, оборвал В раю ты все кусты, То чудо, что тебе я дал, Не скроешь за листы". Узрев, что грозный "Аз воздам" Не призраком возник, Вину переложил Адам На женщину в тот миг, И так сказал: "Её дела, Перечить ей не смел. Плод от запретного ствола Она дала. Я ел". Так смалодушничав тогда, Ещё не "лучше всех", Свой первый совершил Адам Непервородный грех. (Здесь понял я, что быть беде - В тот первобытный век О благородстве и т.д. Не ведал человек. Не сбросить в пропасть никогда Нам трусость, вечный груз, Уж если даже сам Адам, Повёл себя как трус. Что говорить про наши дни? Товар - рубли - товар. Нам новый рынок заменил Восточный их базар. В калачный ряд за калачом. Украл и был таков. Обратно - морда кирпичом… И так спокон веков С утра, сдувая пыль с дуги, На ярмарку спешить, Чтоб купленные сапоги Немедленно пропить... Лишь в переделку попадал Москаль иль малоросс, То в перву голову решал Он шкурный свой вопрос. И если сдаст мудрец иной По одиночке всех, Адама здесь всему виной Непервородный грех). С Адамом обойдёмся мы Пока без сатаны, Для появленья Князя тьмы Достаточно жены. С ней обойдётся без свечей Небесный ренегат. Для обольстительных речей Всегда найдётся гад Сыграть на слабостях сполна, Отличницы мои. Так в рай пробрался сатана В обличии змеи Нащупать слабые места В сплетенье брачных уз, Чтоб с человеком навсегда Бог разорвал союз. "Как ты нарушила запрет?" - Бог женщину спросил. Жены последовал ответ: "Рептилий обольстил, Златые горы обещал, Париж и Лореаль…" От возмущения Творец Вскричал: "Где этот враль?" Вопрос уместным был вполне, Но стушевался Бог: Кто клинья бьёт к чужой жене Получит между ног. Пройдёт болезнь, куда залезть, Кого и чем любить, Когда меж ног такое есть… А как со змеем быть? Устами змея сладкий яд Сочил сам Сатана. И всем участникам подряд Господь воздал сполна. Каким бы ни был подлецом В премудрости своей Гад с обольстительным лицом, А Люцифер подлей, Подставил змея на века Презумпции лишил. Бог подлостям не потакал Ни малым, ни большим. По рангу ниже всех скотов Он змея опустил, Змеиных званий и чинов Рептилию лишил. И хоть вина в той стопке дел Была невелика, Сообщником змей плотно сел По старому УК. Здесь и лишение в правах, И высылка потом - На брюхе ползая, жрать прах, Пожизненно притом. А к полу женскому - ни-ни. Меж ними навсегда, Пока не кончатся их дни, Заклятая вражда. Отныне змея человек Обходит за версту, При встрече - бьёт по голове, Змей жалится в пяту. (Так хитрожопым на века Господь дал свой урок. Хоть знаю я наверняка - Не всем урок тот впрок.) Бог женщине сказал в укор: "Ты вспомнишь про Меня, Когда твою умножу скорбь Беременностью Я. Рожать в болезни будешь ты, Заступников просить, Ругаться так, что хоть святых Из дома выноси. Да будет к мужу твоему Влечение твоё…" (А без влеченья, не пойму, Выходит, не житьё? А подустал, объелся груш, Не секс - позор один? Но как бы ни было, твой муж От Бога господин. Жаль только, истина сия Доступна не для всех, И на задворках бытия Есть место для утех. Про женщин здесь твердит молва, Но только за глаза. К словам, права ты, неправа, Прислушайся, коза. Муж за порог, а ты за дверь - Не оберёшься бед. И от фригидности, поверь, Не вылечит сосед. Твой благоверный, как ухват, От дел твоих рогат… Тебя бы, милочка, назад Прогнать в матриархат Вожжами. Там в глуши степей Иначе станешь петь И до конца постылых дней Насилие терпеть.) За легкомыслие всех дев Создатель проучил И на Адама Божий гнев Господь переключил. Нести Адаму тяжкий крест - Трудиться без конца. Как стяг над ним и манифест Проклятие отца: "Куда бы при своих делах Ни обратил ты взгляд, Ты снова превратишься в прах, Откуда раньше взят. Питаться будешь, милый мой, С полей снимая рожь, Но каплей пота не одной Ты хлеб сперва польёшь, Дожнёшь и принесёшь на двор, А вкусишь только скорбь". Такой Бог вынес приговор. Он на расправу скор. Сторонник круговых порук Не разведёт сю-сю, И за грехопаденье двух Бог Землю проклял всю. Завещано земле родить В проклятые те дни Лишь волчцы (мне не объяснить) Да тернии одни. Адам заглаживать свой грех Пошёл к жене своей, Ведь матерью живущих всех Стать предстояло ей. Он Евой в первый раз назвал Жену, что значит - жизнь... (Картину я дорисовал, С дней наших пейзажист: "Ну, что допрыгалась, коза, Над пропастью во ржи? Теперь, бесстыжие глаза, Сиди и не блажи. Со змеем если засеку… Узнаешь… плачь, не плачь")… Взорваться мог по пустяку, Не в меру был горяч Адам, заносчив и притом Из рая изгнал вон, Но и в хорошем, и в плохом, Во всём был первым он. Перед подельников лицом Иной позёр и жлоб Готов быть первым подлецом, Но не последним чтоб. Связался с грешницей малец - Испортился в момент, Антиобщественный вконец Адам стал элемент. Готов отделать хоть кого Он был, когда взбешён. Пить бросил слабый алкоголь, На крепкий перешёл. При женщине кого найдёт - Придавит как клопа, Не благородный Дон-Кихот, А просто психопат. Когда Адама с глаз долой Гнать Бог издаст указ, Несдержанный характер свой Тот сыну передаст. (Когда хорошее не вдруг Берём мы от отцов, Откуда же тогда вокруг Так много подлецов? Быть может, тем, кто к слову глух, Не часто драли зад? Но мы от розог, оплеух Вернёмся в райский сад.) Творец на Еву с высоты Взирал который раз, Но вид привычной наготы Не радовал впредь глаз. (По-новому взглянув на зад И прочие места, От возмущенья как закат Господь пунцовый стал. Представил Бог сплетенье тел, Хоть мерзко, что с того? Ведь это есть, как он хотел, Подобие его. Вот вам причина почему С пастушкой на лугу Я образ Бога, по уму, Представить не могу. Я, будучи подобьем сам, Себя терплю с трудом И ненавижу по утрам С тяжёлым животом. Когда живу в Его дому, Ношу Творца в душе - Мне, право слово, ни к чему Подобное клише.) Подробный обращая взгляд На тело двух натур, Господь обдумывал наряд Из подходящих шкур. Чтоб наболевший снять вопрос Двух обнажённых тел, У Евы грудь, у мужа торс Бог в кожи приодел. (Что мелкой выдалась овца, Был очевидный плюс, Когда не скрылся до конца У Евы нижний бюст. Возможно, через много лет По памяти потом Наскальный в шкурах их портрет Бог выбьет долотом. По кожаным тогда штанам Узнает мир всерьёз - Был первым рокером Адам, Но только без колёс.) Издав о выселке указ На сотую версту, "Адам стал как один из нас - Бог молвил в пустоту - Проник он к знания плодам, В Меня весь, ну шустёр, Но как бы к прочим деревам Руки бы не простёр. От древа жизни откусить Он умудрится плод И будет вечно бороздить Просторы наших вод, К бессмертью сделает рывок, Господь его храни, И не узнать, кому кого Придётся хоронить". (Не жить чтоб людям без конца, В ангарах чёрных дыр На этот случай у Творца В запасе антимир. Его узоров не найдёшь На жизненном панно. Понять, насколько он хорош, Влюблённому дано. Когда ты мечешься один В безумии квартир, То на тебя из-за гардин Взирает антимир. Одетый валишься ничком, Как в яму, до утра, И жжёт тебя своим зрачком Ночь, чёрная дыра. В окно осклабится луна, Ещё один вампир. Все таинства любви сполна Откроет антимир. Без антиженщины мир пуст. Исчезнем неспроста, Едва коснутся наших уст Её антиуста, Съаннигилируем на раз. Едва столкнёмся мы С антиизбранницей, как нас Не отделить от тьмы. Вновь будем миллионы лет Мы ждать судьбы иной, Когда Господь зажжёт свой свет Над нашей головой. Какая радость у скопца? Не жизнь, а штрих-пунктир... На этот случай у Творца В запасе антимир.) Ну, а пока не вечный жид, Нестойкий элемент, Адам осваивать спешит Сто первый километр. Теперь в совсем иных полях Средь чернозёмных гряд Ему возделывать тот прах, Откуда он был взят. Впредь при вратах у входа в сад, Как порешил Творец, Охранник курит самосад, Отряда ВОХР боец. Меч, отразить любой удар, В запасе у него - Вращающийся наш радар Системы ПВО. Над ним, чтоб парню не уснуть, Поставлен херувим. Двойной охраной к древу путь Заказан стал другим. (Один прокол за все века С Кощей-бессмертным был, Охранников, наверняка, Он водкой напоил, Проник языческий хитрец, Где не был Моисей. Яйцо в бессмертия ларец Он спрятал точно в сейф. В яичке притаилась смерть На кончике иглы, И жить Кощею столько впредь, Как петь Буль-Буль-Оглы Или Кобзону, иль другим, Дай Бог им много лет, Купившим за свои грехи В бессмертие билет. Господь не влезет в сундучок, Похоже, никогда. И вот гуляет старичок До Страшного Суда, Ворует девушек порой, Дворец себе сложил. Хоть он и сказочный герой, Но чтобы я так жил И небо звёздное коптил При власти и деньгах. На справедливость хрен забил Бессмертный олигарх. Во всём согласен я с Творцом. Касаемо мощей - С иглой в мошонке и с яйцом Не вечен наш Кощей. Придёт былинный богатырь И в райские края. Ведь сказка - это не псалтырь, У каждого своя).   Глава 4. Авель и Каин Адам познал Еву. Она зачала. При деторождении просто всё. Родившая Каина приобрела Себе человека от Господа (За сына потом сгорит со стыда). За ним пришёл Авель, по счёту второй Брат Каина чуть оголтелого. Но мать отвечать за него головой Не стала и правильно сделала, Судьбу сына где-то проведала. (К гадалкам ходила, узнала из снов Про замыслы сына убогие. А может, задолго до Глоб и волхвов В почёте была астрология, Где все на учёте двуногие.) Стал пастырем Авель и пас он овец, А Каин пошёл в земледелие. Что он агроном, а не скотник-чернец Зачтётся потом на суде ему По делу у Бога отдельному. Был Авель тогда отмирающий класс - Менялась активно формация. Всех тех, кто не сеял, скотину лишь пас, Господь посадил на дотацию. И Каин свершил свою акцию. Был пахарем Каин, как лыко в строку. Скоромным себя он не баловал, С рассветом вставал и торчал на току, Весь день словно проклятый вкалывал, Но Богу о том не докладывал. Сложив на костёр результат всех трудов, Принёс от плодов земли дар Ему. Господь ни его не призрел, ни плодов - Не благоволил Бог к ударнику, Что было прогрессу лишь на руку. На том элеваторе было темно, А веялка вовсе не веяла. Не стал принимать Бог плохое зерно, Где ость попадалась и плевелы, А рядом визжало и блеяло. То Авель принёс первородных ягнят, От стада Отцу воздаяние. Призрел его Бог. Мудрецы говорят, Излишним то было деяние - Себя он обрёк на заклание. (А мне назидание видится в том, Что тот, кто чрезмерно старается И в подобострастии вьётся вьюном Ещё на земле стремясь в рай попасть - Допрыгается, доиграется. Ведь как бы за всё прилежанье к себе Начальство его ни приблизило, Нельзя лизуна оградить от всех бед - Каким бы он ни был облизанным, Железкой получит по лысине. Нет, чтобы братишке в тот день уступить, Быть подальновиднее Авелю, Не к Богу лизаться, а брата любить - Глядишь, не валялся б на гравии В одежде своей окровавленной. Сидел бы, смотрел свои "Вести с полей". Пошла б по-иному история, И девятитысячный свой юбилей Справляли бы братья в Астории, Кто богожеланней не спорили.) Но мы от идиллий вернётся к нулю. И есть у меня опасения, Что Каин на брата накинет петлю, Как НКВД на Есенина (Бытует подобное мнение). Не зря ж огорчился, как будто с него В автобусе сдёрнули стольничек Скоты-контролёры, и лице его Поникло как спелый подсолнечник - Достал брата Авель-угодничек. Сказал тогда Бог: "Отчего сын лица Ты не поднимаешь? Недоброе Задумал и ждёшь ты плохого конца Для брата единоутробного. Посланником мира загробного Стоит, затаившись в дверях твоих, грех. К дурному предвижу влечение. Но ты обрати своё лице наверх, В сей час побори искушение, Чем позже молить о прощении". Но Каин завистливый брата нашёл И в поле повёл, ближе к ужину Слегка прогуляться... Как нехорошо, Что Господа люди не слушают, Творят преступленья досужие. Добряк был брат Авель, по жизни тюфяк, Что будет, не думал заранее. Под запахом трав он мозгами размяк И шёл как баран на заклание, Со смертью своей на свидание. В степи у межи брат на брата восстал. Зря Авель вопил: "Что, брат, сделал я?" Ведь некому было пальнуть из куста Иль разоружить оголтелого, От злобы совсем очумелого. Сам Авель убить мог из-за пустяка, В избытке скота перерезал он. Но не поднялась, очевидно, рука В тот час на братишку нетрезвого, Чтоб угомонить слишком резвого. А Каин, крестьянскою сметкой силён, В косилку залез без домкратика И осью разобранной без шестерён В момент оприходовал братика, Услужливого маразматика. (Прогресс подхватил земледельца почин. Сегодняшний мир поучёнее, И методы, как конкурентов мочить, Становятся всё изощрённее - Кому-то подсыпать полония, Заточкою в печень, ещё не слабо Тайком открутить гайки в ступице, А всех террористов с пропиской любой От Питера и до Урюпинска Мочить в туалете по-Путински. В столице козлы замесили мацу, Почин подхватили окраины. И киллеры памятник как праотцу Поставят когда-нибудь Каину, Не хуже чем ставили Сталину.) Контрольным в затылок братишку добил (Что стало потом общим правилом). Тут Бог с высоты на него возопил: "Где брат твой? Не вижу я Авеля, Ни шляпы его, ни сандалия. Кровь брата ко мне вопиет от земли, Рукою твоей убиенного. Уходят, навек исчезая в пыли, Последние капли из вен его, Травой прорастая забвения". Не каялся Каин в том, что виноват, Подавленным не был, растерянным. "Что разве я сторож, чтоб знать, где мой брат?" - На всё отвечал он уверенно И следствие путал намеренно. Свидетелей нет, журавлей лишь косяк Летел вдаль порой той осеннею. Оставить навек нераскрытым висяк Бог не захотел с опасения, Что дело замнут, как с Есениным. Привычно звучит - документы на стол… Включает в лицо лампу белую. Потвёрже орешки Создатель колол, Что стоит одно дело с Евою, Как та перестала быть девою. Дознанье закончено. В этот момент Вопрос процедурный снимается. (Но братоубийственный эксперимент С тех пор на Земле продолжается И сфера его не сужается. Брат брата, а то и сестру ждёт конец. Такие имеем последствия С той разницей лишь, что не каждый подлец Окажется после под следствием, А жизнь проведёт в благоденствии.) Стал проклятым Каин навек от Земли, Отверзшей уста принять кровушку, Когда ее струи обильно текли Из брата пробитой головушки, Густея от жаркого солнышка. "Земля лихоимца в угодьях своих Не будет держать за хозяина, И быть тебе вечным скитальцем земли" - Так Бог наш напутствовал Каина Весь век проходить неприкаянным. "Изгнанник, мать встретишь свою лишь во сне. Меня она молит о мальчике. Нет смысла брюхатить несчастную мне, Когда ты их всех - коленвальчиком. На Авеле есть твои пальчики". Своё возражение Каин принёс С надеждою на снисхождение, Чем Бога тогда озадачил до слёз: " Во всём том, что мною содеяно, Другим уступаю злодеям я. Свой садик я гадостью не поливал, Почище твоих мои яблочки, Нитратами ягоды не шпиговал, Отраву не лил на козявочек - Жуков колорадских и бабочек. В Германию гумус не вёз я с полей, Вагонными сцепками лязгая. За что же меня высшей волей своей Ты мучишь судебными дрязгами, Бельё ворошишь моё грязное? Ну, дал скотоводу я между рогов Железкой. Но фактор смягчающий Здесь есть, ведь согласно марксизма основ Кочевников класс - отмирающий, Я ж в этом ему помогающий. К тому же тот скот, прочих слов не найду, Стравил мои лютики-цветики, Кувшинки и лилии в нашем пруду Загадил вне всякой эстетики… Вернёмся к судебной мы этике. Меня привлекать по сто пятой статье* Одной и без всяких там признаков! Мой срок - от шести до пятнадцати лет. Не надо мне вышку нанизывать, В законе то чётко прописано. Что казнь за убийство теперь не в чести, Ты плохо о том информирован. Привык всех одною метлою мести, Не видишь людей за мундирами. А может быть ты коррумпирован? Лоббирует кто заказную статью, Способствует тот вымогательству. Вводить преднамеренно галиматью В земельное законодательство - Да то ж над людьми надругательство. Тебе ведь, творящему свой самосуд, Плевать со своей колоколенки На то, как крестьяне в глубинке живут, Как их донимают чиновники - Законники и уголовники. Связующую и последнюю нить Ты рвёшь между властью и нацией. Крестьян уничтожишь - кто будет кормить Прогнившую администрацию С её БТИ и кадастрами? Меня отправляешь по свету бродить Коммивояжёром и дилером. Любой меня может при встрече убить С волыны**, из армии стыренной, Мои продырявить извилины. Подальше меня с плодороднейших мест Ты гонишь, навесив с три короба, Тем почву готовишь указом с небес Для аукционов по сговору Партийцев, потомков Подгорного. Ты шлюзы, небесные хляби разверз Для нецелевой спекуляции… Иной, если есть, указующий перст Обязан спасти нашу нацию, К нему отошлю апелляцию. На твой самосуд выше есть арбитраж, К нему обращусь по подсудности. Рассмотрит он спор земледельческий наш, Суд высший особой премудрости. Найти его, правда, есть трудности. Суд процессуально изъяны найдёт В твоём беспределе по осени. Ведь взять ты обязан был самоотвод, Когда потерпевшему родственник, Активов единственный собственник". Над словом последним, что Каин сказал, Господь озадачился мыслями И полною мерою не наказал, А лишь ограничился высылкой Вину искупить, а не выстрадать. (Так Каин пред Богом поставил вопрос, Совсем, впрочем, не риторический. Свои он и наши проблемы донёс Из бездны времён исторических В момент для России критический. Творец подтвердил, что леса и поля Совсем не для жуликов созданы. Быть может, поэтому наша земля Ещё до конца не распродана Своим и невесть чьим там подданным.) Сказал Бог: "Когда час твой смертный придёт, Годов твоих будет не меряно. Тому ж, невзначай кто скитальца убьёт, Отмстится за Каина всемеро, Того накажу Я намеренно". (Семь раз Бог к затылку прижмёт пистолет, И жизни лишит опечаленный. Не трогать мерзавца! - Сей Бога запрет, Охранная грамота Каина В Писании вещь не случайная. Со смертью одной я пока не знаком, Спасибо Создателю, миловал. Две-три допускаю, но очень с трудом. Смириться с такой перспективою - Буквально мозги изнасиловал. А семь - извините, умом я не свеж, Признаюсь в чём разве что шёпотом. И в этом я вижу огромную брешь Меж бренным собою и Господом Со всем Его жизненным опытом. Тот, кто говорит, что семи смертей нет, Выходит, весьма ошибается, Раз Каина тень до скончания лет По белому свету скитается, За телом в морг не обращается. Не трогайте Каинов, проклят их знак, Хоть долго им жить... Тем не менее, В постели своей не умрут Железняк, Ни Троцкий с Юровским, ни Берия. Не станем тревожить Тиберия. Как ни был бы тяжек всех извергов грех, Им век не подняться до Каина. И хоть по количеству крови на всех Наш Каин совсем не окраина - Ему больше всех было впаяно.) В земле на востоке с названием Нод, Подальше от лика Господнего, Жену отыскал, чтоб продолжить свой род, Казачку, хохлушку дородную Из гоев, зато детородную, Чему, полагаю, весьма Каин рад. Жена родила ему Еноха, По имени сына возвёл Каин град Гордиться своими успехами, А дальше пошло и поехало. От семени Каина произошли Потомки по линии Ламеха. Их дети металл извлекли из земли, И гусли освоили лабухи, Хитами забили все пазухи. (С эстрады попсовые песни звучат. Орут металлисты, окалиной Несут на себе родовую печать И любят железки отчаянно… А что вы хотели от Каина?) С лица человечества стёр Бог плевок, Проклятие бесчеловечности… И было Адаму сто тридцать всего, Мальчишка в сравнении с вечностью Отметился не по беспечности. Адам полномочий, как муж, не сложил, Свой долг исполнял по всем правилам. Другое Бог семя жене положил. (А церковь убитого Авеля К награде посмертно представила.) Сиф имя Господне впервые назвал В связи с появлением Еноса, Что стало, как в Библии я прочитал, Основой для теогенезиса (Не путать прошу с гистерезисом). * 105 статья УК РФ - Убийство *** волына - пистолет   Глава 5. О возрасте Адама и о нашем Вот родословная Адама: Бог человека сотворил По образу-подобью… "Мама" Впервые тот заговорил И получил от Бога имя В день сотворения навек. Владыка над зверьми иными Стал называться - человек. Адам прожил тогда сто тридцать Годков, когда родился Сиф, А после Енос народился, О чём Писание гласит (Не от Адама, а от Сифа). Чтоб стало всем понятно нам - Деторожденья труд Сизифов Не повторит уже Адам. Лет восемьсот ещё отгрохав, Адам, как водится, почил И до великого потопа Своей полжизни не дожил. Лет девятьсот всего плюс тридцать - Отпущен был Адаму срок. Но можно только удивиться Тому, что скрыто между строк. Все патриархи проживали Лет девятьсот и неспроста Своих детей они рожали По возрасту в районе ста. Процентов уходило десять От жизни, чтоб родить мальца, Набегаться, покуролесить, Впредь голым задом не мерцать. Другим двух сотен не хватало На женский пол спускать рубли. Всё ненасытным было мало, И мы от них породу длим. Взять Ламеха. Ему под двести, Старик с седою головой, А он рожает земледельца И сына нарекает Ной. (Мы ж размножаемся за двадцать. Произведём простой расчёт - Нам следовало бы с вами, братцы, Прожить хотя бы до двухсот. А мы живём в три раза меньше И то не каждому фартит. Я не пишу про наших женщин - О них Писание молчит. Когда сейчас они двужильны Срок отбывают свой сполна, То сколько же бедняжки жили В библейские те времена? Скрывают возраст не случайно Они, даже идя в Собес, Им с красотою розы чайной Тащить за Еву тяжкий крест - Взамен карьеры слушать мужа Без косметолога-врача... Про женщин дней давно минувших Мне лучше в тряпочку молчать. Лишь выскажусь, но крайне робко: Желает женщинам добра, Когда выводит их за скобки Из описания Ездра. Поборниц прав излишне прытких Прошу не предлагать интим. Им будет поводов в избытке Корить Ездру и иже с ним.) Но можно ли не проболтаться О том, что держишь в голове? Как человек стал развращаться В шестой изложено главе.   Глава 6. О развращении людей (В нашем вечно первобытном племени Жили мы в истории без времени. Годовые кольца нас не метили, Кронами сплелись тысячелетия. Солнцевосхожденье над каньонами Исчислялось сотнемиллионами. Тектоническими монолитами Плыли времена палеолитные. Ихтиандром в океане вечности Зачиналось наше человечество. Первобытно-первые товарищи Жили созерцая-припеваючи Домостройно-родовой общиною, Обрастая вековой щетиною, С киселя на квас перебиваючись, В инородцев шапками кидаючись. Пили, веселились, горе мыкали, В тряпочку молчали, не чирикали В стороне от либеральной ереси, А к своей заразе притерпелися. В мире всё течёт, всё изменяется, По старинке жить не получается. Даже тех, кто принимал решения, Бес попутал - впали в искушение Строить жизнь пустым голосованием, Дали всем карт-бланш на выживание. Благовестные радетели-старатели Заменили динамит на шпатели, Мир пугая замыслами смелыми. Лучше б ничего они не делали. Пребываем в том, что понастроили, На историю глядим с иронией. В будущее рвёмся истерически, Перемен чураясь генетически. Ностальгируем по первобытному, Аплодируем давно забытому, Первобытные общиннограждане, Редкие подъезды не загажены. И тоскует молодая гадина По тому, что ею не украдено. Наше племя, бродит опасение, Станет первобытно предпоследнее. Стадо перебитое бизоново Космос засосёт в дыру озонову. В термоядерное потепление Не спасут грибочки и соления. Над собою сдвинем мы надгробие По себе, по Господу подобию, Флору загубив, замучив фауну… Времени отсчёт начнётся заново. Наш ковчег по океану вечности Поплывёт, но впредь без человечества. Бог-Творец, усвоив нашу практику, В новую отправится Галактику, Подберёт иного подмастерия Для спасения и воскресения… То история уже отдельная. У Создателя оплата сдельная, Руки длинные и пальцы цепкие... Дай Бог сильному нервы крепкие.) *** Лишь стали люди умножаться на Земле, У них, конечно, появились дочки С задумчивостью томной на челе, Незрелые, как на деревьях почки Набухшие, готовые вот-вот Впитать в себя всю прелесть мирозданья. Такими соками питал Господь Запретный плод на дереве познанья Для преступления и наказанья. Узрели в щелочку их Божие сыны. Тех дочерей прекрасных эскадроны Врывались в эротические сны, И стали выбирать сыны их в жёны. Взыграла человеческая плоть, Завещанным ей Духом пренебрегла. Впервые призадумался Господь Об океане мировом без брега И верфях для плавучего ковчега. На безобразия взирал Бог свысока, Любовные спать не давали вздохи, Бессонницы замучила тоска, Достала человеческая похоть. Что твердь как голова болит, трещит, До времени не подавал Бог вида, Не признавался, что переборщил - Прах замесил на творческом либидо И получил эффект воды с карбидом. Извёсткой негашёною разит, Всё булькает и лезет повсеместно. И как теперь ту известь погасить Лишь одному Создателю известно. Вот кто-то открывает порносайт, Другой - интим-салоны и бордели. Всю мерзость отражают небеса, Где облака как девки на панели В бесстыжести своей поднаторели. Семейный врач лечил Творцу мигрень, Снотворное ему не то назначил. И не желая сесть на бюллетень, Взорвался наш Господь в единочасье - На размноженье наложил запрет, Репродуктивный возраст обозначил. Дал человеку лишь сто двадцать лет Пожить на белом свете. Не иначе, О демографии подумал Старче. (Бог эту цифру взял не с потолка. Создателю тогда хватило такта Отсчитывать нам годы свысока Как пульс во время полового акта. Меня не отпускает тайна цифр, Их магия возникла неслучайно. Не зря жрецы, дельцы и подлецы Заветный шифр скрывают чрезвычайно В швейцарских банках, что весьма печально. Цепь совпадений - мистики родня Преследует меня как наважденье: Зачем Творец наш бурный век сровнял С верхушкою нормального давленья? Лишь разохотишься и вдруг пассаж - Грибочков съешь или инфаркт случится… Так средний человека возраст наш Бог опустил как раненую птицу На нижнюю давления границу Артериального, что гонит кровь От сердца к тазу и немного дальше. Но тот, кто слишком ставит на любовь, Похоже, умирает много раньше. Возьмём Христа. Пилату докучал, За что от стражи получал по почкам. Безмерно по нему Господь скучал, Призвал к себе любимого сыночка, На тридцать три в графе поставив точку. А что касается раба, его судьба До фени Господу, раз тот не гений. А он усердный не жалеет лба, Всю жизнь свою проводит на коленях. Умрёт как все, свой пребыванья след Оставит в поминаньях безответных, Да метрику в архив на много лет... Короче, умер - твоя песня спета. Но сам я так не думаю при этом. Мой Бог во мне, хоть сам я атеист, Внутри моей фигуры неказистой, В душе моей. Пусть я эгоцентрист, Но с нищими не стану Им делиться. В какие кущи отлетит душа Не ведаю, но думаю до кучи Меня представят Богу не спеша Тому, что будет моего покруче. Вдвоём они моё досье изучат, В какой приют меня определить, Я думаю, легко договорятся... Не смертному событья торопить, Но перспектив я перестал бояться. Как Аввакум, иду я не один, Свой путь не оборву посередине. Когда меня ведёт мой Господин, Маршрутом непроторенным другими Я проплыву Папаниным на льдине. Увижу Каина я ржавый плуг, Найду ковчег, оставшийся от Ноя, В музее частном обнаружу вдруг Христа затоптанный венец терновый, Поднос, на нём Предтечи волоса… Мне редкости античные по сердцу, Но не в дому купца иль подлеца В одной из многочисленных коллекций Разграбленных гробниц и Древних Греций.) Пока пинком нас не торопит смерть, Чуть можно задержаться на проходе. Полезно оглянувшись посмотреть, Как человечество свой путь проходит. Всё в неолите было здоровей И жили на Земле той исполины, Любившие красавиц дочерей. Глаза-маслины, их прямые спины - Доподлинная гордость Палестины. Любви прекрасной сказочной своей Плоды несли они как дичь на блюде. Бог издревле приметил тех людей, То были славные, большие люди. Но незаметно, впрочем, как всегда, Где было пусто, вдруг случилось густо - Людская народилась мелюзга, Как сорняки взошли среди капусты, Которые не выведешь без дуста. Стремленья мысли, помыслы сердец Во зло направлены в любое время. И ощутил внезапно наш Творец, Как непосильно развращенья бремя. Так мелкотравчатый и злобный трус, Которому красавиц не досталось, На Господа взвалил разврата груз. Увидев мелюзги людской ментальность, Бог ощутил брезгливую усталость, Как будто сам слонялся по ночам По непотребным барам и причалам, По мордам бил и также получал От сволочей по жизни одичалых. Раскаялся Господь, что сотворил Невесть чего подобие из праха. (Будь Бог попроще - точно б возопил, Рванул бы на груди в сердцах рубаху И ворот разорвал единым махом. Вскричал бы Отче: птиц всех истреблю, Не выклевавших глаз скотам блудливым. Сгонял бы вниз, с народом по рублю Он сгоношил и лакирнул бы пивом... Глядишь, и отпустило, отошло. Впредь не ругался б, свесившись с карниза, Слюной не брызгал, мерзостью взбешён, Готовил бы возмездье с катаклизмом И Ною объяснял устройство клизмы.) Деянья, говорят, снимают стресс. От человека Бога отличает То, что несчастий Бог не ждёт с небес, А катаклизмы сам и назначает. Впредь Атлантидою уйдёт на дно Что было ранее цветущим садом. А вместе с человеком заодно Скотам достанется и прочим гадам Погибнуть под вселенским водопадом. Воззрел Господь на землю - вот она Растленная из Бога тянет жилы, Ибо вся плоть, что Богом создана, Свой путь, предписанный ей, извратила. Не голословно Бог вознёс кулак Над всем живым (а мы тому виною)... Возможно, дальше всё пошло б не так, Когда бы Бог не заприметил Ноя В согбенной позе к Господу спиною. Несложно было Богу рассмотреть На винограднике в трудах благочестивца. Духовную преодолеет смерть Тот, кто пред Господом привык трудиться - Учение отцов гласит о том. Протестантизма этикой помечен Спасётся человек своим трудом. Ной, капиталистический Предтеча, Усвоил эту истину с Двуречья. Ной приобрёл пред Богом благодать Своею непорочностью святою, Хоть, говорят, что Ной любил поддать И сыновей у Ноя было трое. О Симе, Хаме, Иафете чуть Позднее я поведаю особо. А на земле, напомнить вам хочу, Справляет бал духовная хвороба И человек не самой высшей пробы… Всем злодеяньям положить конец Решил Господь. В свои благие планы Трудягу Ноя посвятил Творец И дал задание: Подняться рано, Из древа гофер вырубить ковчег, Что яхты Абрамовича похлеще. Мастеровит мужик был, и вообще Любил Господь, когда краснодеревщик... Красивые умел Ной делать вещи. (Припомним, что произойдёт с Христом - Из всех кандидатур, не меньше сотни, По иудейской метрике отцом Бог Сыну выберет того, кто плотник. Заставит вырубить Голгофы крест Служителей профессии древнейшей… И если уж бежать из гиблых мест В пургу в тайгу, куда не шлют депеши - Оно сподручней с плотником, конечно.) Завёл Господь-Бог о потопе речь. Ной оторвал губищи от винища, С понятьем, что недопустима течь, Смолил бока внутри, снаружи - днище… Как самогон столярный клей варил, Прилаживал шпангоуты и снасти, Локтей в три сотни Ной ковчег срубил… Ведь тем, что был он на все руки мастер, Ной Божью благодать обрёл отчасти, Сам спасся и других от смерти спас. За два бочонка марочной Массандры Без тендера Ной выиграл заказ На первую плавучую шаланду. Ковчег тот представлял собою плот В три палубы, жилья - кают штук двести, Дверной проём, где предусмотрен вход, Да сверху в локоть шириной отверстье Для голубя - нести с простора вести. "Я наведу потоп - сказал Господь - Живое всё, в чём теплится дух жизни, Прочь изведу и уничтожу плоть, Но ты, мой богоизбранный, не кисни. Я на тебя не обращу свой гнев. Кишку слепую клизмы водомётом Очищу наводнением, как хлев Освобожу Я землю от помёта... Не промахнусь, на скверну глаз намётан. Могу наркотики вменить, разбой, Ведь был бы человек - статья найдётся. Но обойдусь с единственным тобой Без перегибов лишних и эмоций, Поставлю над тобою свой завет. Войди в ковчег, сынов возьми с семейством. Наложниц брать строжайший мой запрет С угрозою домашнего ареста. Скотам и тем не всем хватает места… Из всех животных ты введи вовнутрь По паре от любой двуполой плоти Мужской и женской. Сверить не забудь, Иначе пропадёт весь смысл в потопе. Из всех скотов и птиц по роду их, Всех пресмыкающихся ты по паре Введи и этим сохрани в живых, Как ни были бы у отдельных тварей Несимпатичны и противны хари. Меня освободишь ты от забот Земли экологические ниши Вновь заселять. Когда пристанет плот, Реанимируй тех, кто еле дышит. Организуй с собой в дорогу харч, Травою свежей запасись сначала, Чтоб видя, как грызёшь ты свой калач, От голода корова б не мычала, Мой абсолютный слух не омрачала". Как повелел Господь, так сделал Ной, Подробности о том в главе седьмой.   Глава 7. Начало потопа Приказал Господь Ною: "Войди ты в ковчег И к отплытью налаживай снасти. Из всех прочих людей ты был праведней всех, Твоё место теперь в бизнес-классе. От всех чистых скотов отбери ты окрест По семь пар, от нечистых - по двое". (Так для чистых скотов исключил Бог инцест, Для нечистых - сойдёт и такое.) Семь попарно отобранных божеских птах Взять с собой приказал наш Создатель. (А нечистым, выходит, нет места в верхах? Извините, а как птеродактиль? По ошибке отбора забрался вандал В синевы непорочной обитель. Ной с собой эту мерзость в ковчег не забрал. Так и сгинул тот скот в неолите.) Предписаний благих не ослушался Ной, Благоверным не зря слыл пред Богом, С генофондом коробки грузил по одной И акцизы наклеивал строго. Всех двуполых развёл на второй-первый сорт, Оформленья решил все вопросы. Однополые тайно проникли на борт, А не то бы их Ной - дихлофосом. Кто в собачьей шерсти, кто поглубже в щелях, А микробы в мокроте и в пыли… Все, кому плот из брёвен всего лишь топляк, Те с дельфинами рядом поплыли. До потопа прожил Ной шестьсот полных лет И, похоже, не мучила грыжа, А иначе, свершив этот труд на земле, На воде бы он просто не выжил. Подготовившись славно к великой беде, Справил свой юбилей патриарх наш. Через месяц потом на семнадцатый день Страшно сделалось даже папаше. На седьмой день недели, как Бог обещал, Враз разверзлись все хляби и щели. И на землю рванула такая моща Накопившегося возмущенья, Что в момент всё живое, залитое сплошь, Уже булькало клизмою в попе. Сорок дней и ночей нескончаемый дождь Превратил в безнадёжные топи Всё. Где раньше служили земле тополя, Море волны свои распластало. И зелёная наша планета Земля Голубой на мгновение стала По космическим меркам. Хватило вполне Тех затопленных дней мирозданья Жизни дух утопить в набежавшей волне, Человеческое сбить дыханье. Сорок дней прибывала вода всё сильней. Да, рванул на груди Бог рубашку. И уж горы ушли на пятнадцать локтей Ниже волн залихватских барашков. Истребилось всё то, что пора истребить. И вулканы уже не дымились… (Здесь хотелось бы мне, атеисту, спросить Вы довольны собой, Ваша Милость? Рубанули с плеча, но ребёнка слеза, Может, всё-таки что-нибудь значит? Повалился весь мир как под корень лоза… А не нельзя было как-то иначе? Как сказали бы Дарвин, Руссо и Вольтер: У природы в достатке работы… Впрочем, эти умы здесь не авторитет - У Вас с ними особые счёты. Революции дух Вы сумели поднять - Вмиг решить все проблемы строптивых… И пошла по земле бесовщина гонять На истории локомотивах. Свой у Вас, извините, к творенью подход - Эволюция для богохульцев, Шашки наголо и над поверхностью вод Всё крушить на летающем блюдце. Препираться с Творцом, даже если ты прав, - Что носить на поля воду в сите. Раз у Бога такой неуступчивый нрав, Почему Он тогда наш Спаситель? Сделать мир в интересах одних "лучше всех" Если Бог приложил все старанья, То откуда тогда (жалко, что не у всех) К братьям меньшим взялось состраданье? Видит свет кто - ещё не ослеп до конца. Да услышит имеющий уши. В колпаке атеиста и весь в бубенцах Я крещённый, но очень заблудший. Из богатства души не отдал ничего, На амвон не принёс ни рубля я. Но Творца даже в самый момент ключевой Озабоченность я представляю.) Как там Ной в окружении коз, поросят Переносит невзгоды погоды? Из пробоины в небе дней сто пятьдесят Вниз струились и множились воды. Новой жизни Господь заварил свой бульон. А как Отче кухарничать бросил, Что за вести несёт голубок-почтальон - Мы узнаем в главе номер восемь.   Глава 8. Похоже, приплыли Бог заскучал по Ною, вспомнил он О всех скотах, затворниках ковчега. Так захотелось, выйдя на балкон, Привычное услышать тега-тега. Пять месяцев безбожно дождь хлестал И струи лил в распахнутые окна. Навёл Бог ветер, то есть дунул так, Что хляби все как форточки захлопнул. В дни очищенья страшного суда Вращение Земли не прекращалось, И центробежной силою вода Обратно на орбиту возвращалась В источник бездн, резервуар небес Или в ещё какие там ангары, Чтоб доблестные силы МЧС Могли тушить таёжные пожары. Корабль закончил бороздить простор Числа - семнадцатого, месяца - июля. Кошачьи лапы Араратских гор Ковчег за днище мягко цапанули. (Ну, цапнули, не велика беда. Не я один теряю чувство меры. Какую только цену иногда Ни платят ради нужного размера. А про дурёх я просто промолчу, Бедняжек осуждать - немного кайфа. Чтоб влезть в размер, готовы пить мочу Иль в муках умереть от герболайфа.) Два месяца ещё скрывался брег И воды постепенно убывали До октября, и лишь тогда ковчег Конкретно сел на горном перевале. Прошло ещё, быть точным, сорок дней С кончины ненасытного потопа, И на поминках миссии своей, Не чокаясь, Ной опрокинул стопку. В отверстие, что в локоть шириной, Представилось очищенное небо От ноосферы мерзости земной, От ящуров и прочей непотребы. Прочь ворон вылетал и прилетал, Промокший возвращался на оконце. Так без синоптиков Ной узнавал Насколько землю просушило солнце. Три раза ворон рвался на простор, Исследовал скалистую махину, Сливался с очертаньем чёрных гор, Пока в них окончательно не сгинул Вран в силу неизвестных нам причин. И чтоб узнать - сошла ль вода с землицы, Не простудиться, ноги замочив, Ной выпустил в полёт иную птицу. Покой не обретя для ног своих, Над Ноя головою голубь кружит. Пар поднимается и ветер стих, Но вся земля - одна сплошная лужа. Ной-патриарх по милости своей Прощает птице, не нашедшей брода, Но на семь дней, чтоб голубь стал умней, Сажает взаперти на хлеб и воду. Повременив ещё недельный срок, Ной обратился вновь к услуге птичьей. И вот уже под вечер голубок Во рту приносит лист ему масличный. Так Ной узнал, что с гор сошла вода. Ещё семь дней - и вновь взмывает птица, Чтоб ни с листом, ни с ветвью никогда Назад в ковчег уже не возвратиться. На радостях наш славный патриарх Справляет шестьсот первый день рожденья. А ворону и голубю в веках Господь найдёт иное примененье. Зверей не выпускал Ной с корабля, И не одна скотина в трюмах сдохла. Но лишь к двадцать седьмому февраля Земля от вод достаточно просохла. И Бог сказал: "Оставь, Ной, свой ковчег, Пусть вся семья идёт вслед за тобою. Вручаю вам навечно белый снег, Зелёный бор и небо голубое. Всех заклинаю именем Меня - Всё то, что вам торжественно вменяю, Пусть ваши дети бережно хранят И добрым словом Бога вспоминают. С собою выводи наружу всех - Животных, пресмыкающихся, гадов. Тюрьмой им стал спасительный ковчег, Свободой будет зелени прохлада. Соскучилась по ним моя земля. Плодятся пусть без всякого пригляда". (Позволю от себя добавить я: Не человек, природы не загадят). С ковчега Ной со всей своей семьёй Сошёл на брег. Скарб вынесли невестки. В поля рвануло прочее зверьё И песней огласились перелески. От птиц, животных с мыслею благой От чистых всех собрал Ной понемногу, На жертвеннике разложил огонь И в жертву их принёс во славу Бога. Создатель обонял сей чудный дух, Словил в ноздрях мясца благоуханье. Трещали шкварки и ласкали слух, Творец пришёл к решеньям эпохальным. Бог Землю впредь не будет проклинать За злые человека помышленья. Простит заблудшим нам природа-мать Отроческие наши прегрешенья. (От юности всё человека зло, А значит быть нам с возрастом добрее. И хочется молиться, чтоб пришло То времечко как можно поскорее. За мерзости не будет поражать Господь всех скопом, как свершил однажды. Действительно, какого, брат, рожна Нам битым быть из-за соседской кражи? Ворует он, наказывают нас. За что, скажи, невинных гнать в остроги… Другое дело если волей масс Свой произвол вершат земные боги. Дождём прибило лагерную пыль. Тварь вылезла с щелей - из грязи в князи, И сколько ты промежности ни мыль, Не выведешь её без серной мази. Семь тысяч лет мир зрел, но не добрел. Зло юности так прочно, знать, впиталось. И если вырос, но не поумнел, То можно ли рассчитывать старость? Что травмы родовой нам не избыть, Неверие во мне вопит истошно: Зла юности вовек не истребить, И гниде стать законченною вошью. Глас свыше к размножению зовёт. И что призыв нам выполнить мешает? Мэр Волгограда в роскоши живёт, А матерей пособия лишают. Последний вальдшнеп пискнул и исчез, На Францию подлец сменил отчизну… Чем дальше в лес меня ведёт прогресс, Тем меньше оснований к оптимизму. Из ямы пессимизма атеист Не может видеть Божьей перспективы. Созвездия зажглись и смотрят вниз, Подмигивая путнику игриво. И вот уже очередной Колумб Рвёт горизонт, как на груди рубаху. А мне всё кажется, что бог акул Нам уготовил новую клоаку. В предложенное новое ярмо Мы лезем с любопытством, словно дети. Зло юности и прочее дерьмо Мир держит паутиной в Интернете.) Бог призывает двигаться вперёд, Земле родить ядрёную пшеницу И обещает: дней круговорот В одно мгновенье впредь не прекратится. (Ждать атеисту скорого конца От наводнения в России глупо. Поддавшись уговорам мудреца, Я снёс в утиль от Ноя мокроступы. Но в голове моей проснулся царь: Что если передумает Создатель И с миною брезгливого Творца Перестирнёт вновь самобранку-скатерть?) Про радугу, завет и договор Меж Ноем с Господом и многое другое В главе девятой будет разговор, И краешком про опьяненье Ноя.   Глава 9. Ной пьянство и хамство Благословил Бог Ноя и сынов, Всем дал карт-бланш плодиться, размножаться, Определил уделом для скотов Страшиться человека и мужаться. (Одной травой нам не насытить плоть. Без жира в углеводах толку мало. Врач-диетолог, строгий наш Господь, Нам в пищу прописал есть, что попало. Что движется, чирикает, живёт - Всё передал Бог человеку в пищу… Комками мёрзлыми летит жнивьё - Загонщики с борзыми зверя рыщут. Угроз не ведая, пушистые белки - Жиры и углеводы скачут резво. Всего делов-то - выставить силки, Стравить, словить и горло перерезать. К чему привычна нация твоя - Особенно по вкусу, мне сдаётся. Французу - устрица, хохлу - свинья, Бомжаре - Тузик, если попадётся.) Но человека колотушкой в лоб Иль как иначе вытряхнуть из тела, А плоть промыть, сварить и есть взахлёб - Ни при каких! Бог против беспредела. Едва железкой выписал по лбу Брат Каин Авелю (ещё до катаклизма), Бог на убийство возложил табу. Теперь пришёл черёд каннибализма. (Бог озадачился не с пустяка - Как раньше лютовали отморозки, Так и теперь в тайгу ведут "бычка", Из баловства убьют, за папироску.) Господь сказал: "Взыщу за вашу кровь, За вашу жизнь взыщу от зверя даже". (Но как бы ни был сей запрет суров, Для многих суть одна - как фишка ляжет. Напрасно извращённые умы Скептически относятся к Писанью. Тот, кто другую жизнь возьмёт взаймы, Людского не избегнет наказанья. Возмездия никто не отвратит. До срока смерть настигнет супостата, И он своею жизнью возвратит Чужую ту, что в долг забрал когда-то. Не вами создан и не вам кончать, Тем паче, что по образу похожий... Права же перед Господом качать С подобьем, без подобья - всё негоже.) Ещё с большого взрыва знает Бог, Что вспыльчив и горяч Он бесконечно И не одну Галактику, небось, Стёр в порошок, в муку, как путь наш Млечный. Но чтоб Земля, любовница его, Зелёная и хрупкая планета Не пострадала, с Ноем договор Господь скрепляет радугой завета. "С людьми и с прочим, что ковчег сгрузил, Я заключаю пакт ненападенья, И как бы ваш прогресс меня ни злил, Не уничтожу жизнь в одно мгновенье, Не обращу на всходы бездны вод, Не допущу впредь мерзость запустенья И, как бы ни был грешен мой народ, Не сделаю впредь жизнь своей мишенью. Чтоб не шугалось по кустам зверьё При имени Моём упоминанье, Я знамение всем даю своё, Как договор бессрочный между нами. На составляющие белый свет Я разложу и радугу подвешу Напоминанием про мой обет Мне самому и прочим громовержцам". (Впредь, как бы ни был Бог зол на задир, Завидит лишь завет под небесами, Прочь скинет прокурорский свой мундир… Мол, ну вас к чёрту, разбирайтесь сами. И если твердь вдруг рухнет потолком, И океаном в пучину смоет многих - То не Господь накрыл нас колпаком, А дело рук уже самих двуногих. На радугу гляжу после дождя, Ей дрожь земли передаёт свой зуммер. Надежду слабую питаю я - А может, Бог безумных образумит, Зло помыслов добром сведёт на нет...) Но истина - в семье не без урода - Стара как мир и, обойдя весь свет, Не обошла и патриарха рода. В те времена библейских праотцов В ещё неалкогольную эпоху Ной регулярно жал своё винцо, В чём преуспел действительно неплохо. Однажды, вроде как на разговор, К нему зашёл запойный Дионис сам, О дегустации затеял спор, А в результате оба напились в хлам. Бог Дионис под утро улетел Иные навестить с вином подвалы, А в глубине шатра старик храпел, Обпитый, неприкрытый и усталый. Вошёл к отцу, напившемуся в хлам, Хам Ноевич, родитель Ханаана, Законченный неисправимый хам, История хамей не знала хамов. Зашёл, увидел: батя впополам. Нет, чтобы дать отцу опохмелиться, Сын вперился на детородный срам И побежал увиденным делиться, Готов был осквернить отца постель С братьями, с не последними ослами. А попадись ему в пути бордель, Он перед шлюхами б отца ославил. Два сына Ноя: Иафет и Сим Не поддались на Хама уговоры В шатёр отца последовать за ним И тем спасли папашу от позора. Достойные сыны, на Хама злы, Одежды возложив себе на плечи, Спиной к отцу, сбивая все углы, Шли, благочестие тем обеспечив. Так с головой повернутой назад В боязни на мгновение отвлечься Укрыли сыновья папашин зад И с наготой избегли пересечься. Проспался Ной от крепкого вина, Узнал, какое сотворил Хам гадство. И Ханаану тут пришла хана - К родным дядьям Ной внука отдал в рабство. А Сима с Иафетом наградил: Объединил имущества друг с другом И к Симу Иафета подселил (Сомнительная, на мой взгляд, услуга). Потомство Хама Ной велел отдать Прислуживать участникам Исхода. Так рядовое хамство может стать Причиной разобщения народов. По тексту, Ной был сверхблагочестив, А мне так представляется - не очень. Богопослушен, верно, не блудлив, Но будущность легко решал за прочих. Не ставлю я в вину алкоголизм, Плюс очевидный - твёрдость в испытаньях. Но, как неисправимый атеист, Немного я скажу за воспитанье. Манерам должным Ной не воспитал Ребёнка, скажем попросту - профукал, Не батогами Хама наказал, А в рабство отдал собственного внука, Что звали Ханааном. Так алкаш В истории еврейского народа Потомкам Сима выдал свой карт-бланш Колонизировать кого угодно. Потопа после Ной жил триста лет Плюс пятьдесят и принял смерть счастливым. Шестнадцать внуков, что оставил дед, Размножатся потом, как дрозофилы. Потомки их по свету разбрелись И спорят меж собою, кто главнее. От Сима к нам дошедший список лиц - Семиты, но пока что не евреи. Из всех живущих прочих на земле, Кто не семиты, скажем, а арийцы, Сокрыто тайною в глубокой мгле, В Писании о них не говорится. А что до Хама и его родни - Покинут племена родные веси. Как с Ханааном справились они, Библейские евреи сложат песни. В догадках пребывают разных стран Учёные и спорят меж собою, Что раньше было - древний Ханаан Или жрецов фантазии про Ноя?   Глава 10. От Иафета мы, не от Хама Сынов здесь Ноевых родословная: Сима, Хама и Иафета. Легла пред ними земля огромная От Междуречья до края света. От Иафета листвой осеннею Сдуло внуков времён ветрами, И по просторам они рассеялись Разноязычными племенами. Прочь разлетелись, потом составили Нашу русскую панораму. И как свидетельствует Писание - От Иафета мы, не от Хама. Кто разглагольствует, что изгои мы (Наше пьянство ему в подмогу) - Плохо тот знает свою историю И не заглядывал в синагогу. С ним бесполезно не то чтоб ссориться, Даже спорить не будет смысла. Лучше зажги нам лампаду в горнице И не дозволь нам Всевышний спиться. От Ханаана, потомства Хамского, Хуша, Фута и Мицраима Произошли племена Иранские От Междуречья почти до Рима. Люди из первых, ближневосточные Аборигены сплошь Хамских линий. Иевусеи, Евеи, прочие Всю Палестину заполонили. Сима потомки в деторождении Там отличились куда как меньше. Это с того, что для размножения Брали они лишь семитских женщин. Тщательно книжники описали нам Всю этнография после Ноя. В тексте, однако, добавка вставлена, Нам говорящая про другое.   Глава 11. Смешение языков. Вавилон Был на земле всего один язык, Одно наречие. И заселил народец невелик Всё Междуречье. Плодился доеврейский пранарод В Месопотамии, Оттуда род Иакова пойдёт, Скажу заранее. Любил решать при пламени свечи Вопросы вздорные И научился делать кирпичи Огнеупорные. И взяли люди на себя обет В своём тщеславии: Чтоб след в истории на много лет Они б оставили. Построить башню до самих небес Клялись не шёпотом: "Чтоб Галилей потом туда залез Для разных опытов. Хотим, чтоб град наш был непобедим, Во всём лидировал, По силе имени с Творцом самим Ассоциировал. Достанем головой мы облака, Подушки ватные. Мы имя сделаем себе пока Живём компактно мы. Рассеявшись до самых дальних мест, От слёз опухшие, Достав рукой однажды до небес, Всё будем лучшие." (Свою судьбу народ проведал от Какого пастора? Был раньше Вавилон, вопрос встаёт, Или диаспора? Загнуться беженцам Господь не даст От одиночества. Единым сохранится много раз Евреев общество. Вернутся завершить свой долгострой Они с оказией. Подобным опасениям виной Мои фантазии. Растёт их здание иных главней И будет строиться, Пока мой царь еврейский в голове Не успокоится.) Опасный намечался прецедент В своей тенденции. Чернь занеслась, превысила в момент Верх компетенции. Энтузиазмом, как горящий крест, Светились лица всех. С усмешкой Бог поплёвывал с небес На их амбиции: Какую башню к небу возведёт Народ безбашенный? Тем, что увидел Бог, взглянув вперёд, Был ошарашен Он - Чтоб статую воздвигнуть к небесам, Что возмутительно, Такие в будущем разрушат храм Христа Спасителя... Сошли архангелы вниз посмотреть На город, здание, Уж возведённое почти на треть От основания, И поняли: "Когда народ един - Одна симфония. Наведывались в этот край, поди, Кирилл с Мефодием. Один язык у них, один букварь И мысли дерзкие, На небо свой приделают фонарь С его железками И станут до утра нам докучать Своими майнами, О богочеловечестве кричать, Как ненормальные. В психушку сдать и разума лишить Сумеем Ницше мы, Но как нам уваженье сохранить Сословья низшего? Так сделать, чтобы ведал "Who is who?" Народ зарвавшийся... Все мненья обобщив, Бог наверху Решил: Знай нашенских, Чтоб уничтожить чванство на земле, Затрат не жалко Мне... Смешал все языки в одном котле Господь мешалкою. (Язык ломать так любит молодёжь Того не ведая, Какими обернётся выпендрёж Крутыми бедами.) От многоцветья разных языков - Лишь масса белая. Добавлена в неё для дураков Махра незрелая, Щепоть неверия - крутой табак Бездумной смелости, Чем зелье разбавляет голытьба Для очумелости. На копошащийся народ Отец Отраву выплеснул. И положил, разгневанный, конец Единомыслию. Где незнакомый слышится язык, Кран не работает. Там вместо "майна!" пьяный крановщик По фене ботает. Чужую слышит речь со всех сторон Чернь без почтения... Был Богом город назван Вавилон В честь разночтения. Рассыпались по свету, как горох, Наречий катушки, До дальних докатились берегов, До Волги-матушки. Была так меж людьми возведена Стена различия. Знать, не случайно наша сторона Многоязычная. А дальше, извините, господа, Зажав Писание, Позёвывать я начал иногда С однообразия. К единобожью отношусь, пенёк, Достойно вроде я, Но слишком от идеи я далёк Однонародия. И как бы свой народ я ни любил С Покровско-Стрешнего, В одну телегу всех бы не сгрузил, Простите грешного. Когда для Бога мы родня чуток, Одно подобие, То русофилия совсем, браток, Не юдофобия. И сколько б пива я не перепил Со всей Покровкою, Никто мне тайны страшной не открыл, Что полукровка я. *** Одинаковое детство Выдаёт любая власть, Накормиться и одеться И в кутузку не попасть. Матерей мы не винили, Нелегка у них тропа - Двух мужей похоронила, Третий без вести пропал. Много что в отцовском доме Узнаётся лишь потом. Кто меня бы познакомил С моим собственным отцом. Тайна детская, конечно, Разрешиться бы смогла б, Но мой дед мягкосердечный Оказался сердцем слаб, Всё хвалил отца - мол, Верку И с дитём Серёга взял. Лентой траурною сверху Рот Господь ему связал. Замолчал навеки рупор, Отошла его душа. Крёстная входила в ступор, Когда речь о папе шла. Где теперь она, не знаю, Не искал по мере сил, И грозу в начале мая Про отца не расспросил. О своём туманном ретро Мама взрослой детворе Сообщила, что на смертном Не расколется одре, Что судом моим третейским Мне масонов не судить, Про особенность еврейства Мягче надо говорить. Мне фамилию на бирке На иврите врач писал... Вроде как не плюй в пробирку, Из которой вышел сам. Белый свет я встретил мрачным, Покидая тот роддом. Понял я - меня дурачат, Но ещё не ведал в чём. Лишь теперь, когда мой пафос Оказался не у дел, На себя взглянув с анфаса, Я этнически прозрел. Приоткрыло в тайну дверцу Дело громкое врачей, Оказалось, что отец мой Не последний был еврей. Что Сергеич, что Семёныч - Как меня ни назови... Хорошо хоть не найдёныш, А продукт большой любви. Так антисемит прожжённый Я узнать был обречён, Что отец мой наречённый Гервиш, чем не Шниперсон? По обрядам ихним строгим - Всех, кто до семи недель... За интим себя потрогал, Ужаснувшись - Неужель..? За семейную ту драму Я прощу отца, Бог с ним, И скажу: Спасибо мама, Что я цел и невредим. Окажусь когда за ересь Иудеями гоним, То возьму себе я Гервиш По папаше псевдоним. Понял я тогда, где счастье Мне предписано искать, И с особенным пристрастьем Начал в Библию вникать. *** С надеждою огромной на успех Верчу Писание. За пропуски прощение у всех Прошу заранее. Возможно, что местами согрешу, Но к отступлениям Не отнеситесь, искренне прошу, Как к преступлению. Идиосинкразию пережить К подобным опусам Сложней чем плотью крайнею прикрыть Окно автобуса. А Библию рискнуть перелистать, Взглянуть по новому - Что перед хамскими детьми лежать В обличье Ноевом.   Главы 12-15. Умеют же устраиваться люди Потомок Сима, патриарх Аврам (Поздней получит имя Авраама) За семьдесят передвигался сам, Собрался в путь и вышел из Харрана. С ним шли жена, его племянник Лот (Как в высылку из Киева в Житомир), При них рабы, не менее двухсот, Несли добро, в Харране нажитое. Бог племенной им указанье дал - Уйти туда, куда перстом укажет, Свой отчий дом покинуть навсегда, Забрать свой скот, упаковать поклажу. "Произведу я избранный народ Для нужд своих, от прочих всех отличный, Благословлю Аврама славный род И имя Авраама возвеличу. Благословлю всех славящих тебя, Злословящим тебя пошлю проклятья. Все этносы земли, твой род любя, В тебе благословятся словно братья". (Что тут сказать? Красивые слова И правильные даже, может статься, Но не даёт дурная голова Хоть в Книге обойтись без папарацци. Кто боговдохновенный диктовал За Господа возвышенные строки? А может, он ещё тогда не знал Про человека худшие пороки - Тщеславие, гордыни тяжкий грех? Про зависть с её взглядами косыми? Быть человек не может "лучше всех", Когда мы все равны пред Богом-Сыном. Я волю над собой его признал. Всевышнему я верю беззаветно. Но сам апостол Павел призывал Очиститься от Ветхого Завета. С Аврамом этот номер не пройдёт. И всё, что я могу себе позволить - Сняв с патриарха святости налёт, Представить человеком и не боле. Не захотел я в розовых очках Рассматривать Аврама в виде лучшем. Будь трижды он святой и патриарх, Что в Книге заслужил, то и получит.) Пришли потомки Сима в Ханаан, Где проживали люди Хананеи. Аврам немедленно был послан на (Как посылались многие евреи) - На все четыре стороны. Карт-бланш Ему потомки выписали Хама. За это Бог их взял на карандаш, Чтоб позже гнать с тех мест метлой поганой. Для ясности скажу: Бог племенной. Без меры возлюбил народ ядрёный, Мгновенно появлялся за спиной В лихое время и стоял на стрёме. В своей доктрине складно излагал, Как нужно чужака держать за вымя. Примером мог служить иным богам И потому возвысился над ними. Нюрнбергский не прошёл ещё процесс, В ощип не угодил фашистский кречет, И потому для "лучше всех" с небес Звучали зажигательные речи: "Потомству передам, как связку бус, Сей край, спасу от происков Корана, В достатке завезу в любой кибуц Бронежилеты, каски, дам охрану. Поля и веси, рядом и окрест Отдам народу, дабы жил привольно". (Но как бы сделать так, чтоб с этих мест Туземцы уходили добровольно?) Бог контурную карту рисовал - Заветный край, его отроги, реки, И много раз границы исправлял (Последний раз уже в двадцатом веке). Пошёл Аврам вначале на восток, Потом опять на юг решил податься И, несмотря на возраст и песок, Пришлось ему немало помотаться. Был голод на земле. Старик ослаб. Хотелось есть и ещё больше выпить. Супругу он сажает на осла, Со всем семейством следует в Египет. Его подруга Сарою звалась (Второе эр приобретёт позднее), В деторождении судьба не задалась, Зато намного прочих красивее Прекрасна видом женщина была. "Такую привести к нечеловекам - Убитым быть в момент из-за угла, А повезёт - всю жизнь ходить калекой" - Так думал патриарх и, не шутя, Он нравы изучал мест проживаний. Подозревать в коварстве египтян, У патриарха были основанья. Отборы жён у пришлых и чужих Оканчивалось часто мужа смертью… "Меня убьют, а ей ходить в живых? Что скажут наши будущие дети?" Свой страх обосновал супруге муж. Аврам придумал выход бесподобный - Что Саре он не муж объелся груш, А просто брат её одноутробный. "Скажи всем, Сарочка, что мне сестра, А я Авраша, твой любимый братик, Иначе, не дожить мне до утра, Сам фараон не даст таких гарантий. Лишь для того, чтоб дальше быть с тобой, Душа живая сохранилась дабы…" И Сара согласилась быть сестрой (Как женщины уступчивы и слабы... А может, что иное на душе? Припрятала пасхальное яичко? Авраму ведь за семьдесят уже, По меркам, даже древним, не мальчишка.) Египетская расступилась тьма. И к Саре подступили египтяне, Прознав, что та красива и весьма, К ней тянут руки с грязными ногтями. Коростой на ладонях жёлтый ил, Авраму он казался рыльной мазью… Кормилиц ты великий, славный Нил, Но сколько же в себе несёшь ты грязи! Выплёскивая пену на поля, Ты затхлостью болотною надулся, И не поймёшь, где грязь лежит твоя, А где с того, кто в реку окунулся. На брата Сары стал Аврам похож… (Похожим станешь хоть на чёрта, если За женщину твою в кругу вельмож Тебя готовы за ноги повесить.) Любил красивых женщин фараон И Сару стал обхаживать, как кочет, Хоть было у него в избытке жён, А вот здоровье выдалось не очень. Авраму хорошо вблизи сестры При фараоне было - вина, дыни. К его услугам были до поры Верблюды и ослы, рабы, рабыни. Не обижал Аврама фараон, С его женой прилично обходился. Язычником он был, как царь Гвидон, Бог племени за Сару рассердился. За бородёнку тощую и в щи Господь пять раз царя макал не хило. (Ну, это я слегка переборщил, Тщедушному и пары раз хватило.) Аврама царь выводит на ковёр: "За что же ты, браток, меня подставил? Мне голову морочил про сестёр, Жену по этикету не представил. Зачем сказал: Она моя сестра? И я её себе взял-было в жёны… Катился б ты колбаскою лжебрат. Подальше с глаз моих таких пижонов". Прочь из страны Андропов тех времён, Как Ростроповича, с его ослами Изгнал Аврама. Впрочем, Фараон Себе добра чужого не оставил. Аврам опять вернулся в Ханаан, При нём ослы, рабыни и верблюды. Ложь во спасенье - это не обман… Умеют же устраиваться люди!   Глава 16. Аврам, Сара, Агарь Сара, жена Аврамова, родить не могла ему. Оба довольно старые, видимо, потому. "Чрево моё, знать, проклято Господом навсегда. Горе нести безропотно - наша с тобой беда. Жизнь провели впритирочку, лет уж всё круче склон, И не найти пробирочку вырастить эмбрион, Преодолеть все сложности, род от тебя продлить. Нет у тебя возможности Саре помочь родить. Рабство, веков проклятие, не обрати во вред, Перенеси зачатие в лоно иное, дед. Есть у меня служаночка та, что родить смогла б… Ты ж её - на лежаночку… если вконец не слаб. Наши желанья сложатся. Думаю не шутя: Если твоя наложница, значит, моё дитя. Богом с тобой обвенчаны, общее всё у нас". Так говорила женщина, Сарой она звалась. "Всё, что в купели плещется, выплеснем не до дна…" Умная, видно, женщина Сара была, жена, Если смогла достоинство не уронить своё. Пусть лишний раз помолится дедушка за неё. В мире умнее Сара чем - женщины не сыскать. Так порешили старые в роженицы призвать Славную египтяночку. Целые десять лет Пестовал ту смугляночку наш благоверный дед. Спорить с мужским желанием не полагалось встарь, И отдалась заранее в мыслях своих Агарь. Краска в лицо ударила. Скинул Аврам покров. Дело то не составило им никаких трудов. Расшевелился старенький… Девушка понесла. В генах у дивчин навыки древнего ремесла, Память зато не гарная - стоило лишь зачать, Стала неблагодарная Сару не замечать. С явным пренебрежением бегает к госпоже. Сара, всерьёз рассержена, мужа корит уже: "Слишком друг друга мацали, ласковый идиот, Если со мною цацею пава себя ведёт. Не для того заставила лечь к ней, прелюбодей, Чтобы потом ославленной прятаться от людей. Дело своё паскудное сделал, угомонись... Близ мужика беспутного, Господи, что за жизнь?" Слушая обвинения, шедшие от жены, Муж, не вступая в прения, не отрицал вины, Но сохранял достоинство. С Сарою патриарх Брачный, добавить хочется, не нарушал контракт. Должного воспитания Сара его была, Родом с Месопотамии, предков закон блюла. В древней той Вавилонии сор не несли на двор, Не выносил зловония Навуходоносор. Семьи богоугодные был сохранять указ. Дрязги бракоразводные муторней чем сейчас Были у тех кочевников, невыносимей срам… Женщине в облегчение срам победил Аврам, Быть с молодой сожителем переборол искус. Как мы в Египте видели, был дальновиден трус. "Это твоя уборщица, ею сама и правь, Делай с ней, что захочется, только меня оставь В мыслях моих возвышенных с Богом наедине" - Муж говорил обиженный Саре, своей жене. Сразу не по-хорошему та за Агарь взялась, Стала теснить за прошлое, употребила власть. Дело совсем не в ревности, это всё ерунда. Комплекс неполноценности в Саре взыграл тогда Тот, что сосёт под ложечкой, гложет без выходных. Боль и обиды множатся, рушатся на других. Рок обделённой семенем недетородной быть, Глядя на всех беременных, злобой не победить. Плачущих и рыдающих от передряг своих, Боль на других срывающих - кто остановит их? Сара, жена примерная, не избежала зла. Бабой обыкновенною в чувствах она была. Женщиной самодуристой Сара была порой, Выгнать Агарь на улицу в холод могла и в зной. Вот уж в рыданьях корчится, ненавистью дыша, Девушка у источника, раненая душа. Сары остервенение снимет кто, защитит Лаской, прикосновением, словом приободрит? Всхлипы неслись под вязами. Дело здесь не в словах. Слышалось между фразами: Тоже мне, патриарх… Дед обошёлся с девушкой, как записной нахал… Слишком огульно дедушку я б осуждать не стал. Будь ты семейства древнего хоть десять раз главой, Шея, жена примерная, вертит той головой. Смотрит куда предписано мужняя голова. В Книге меж строчек втиснуты мудрые те слова. Происхожденьем, званием аристократ живёт. Нет у рабынь в Писании шансов возглавить род, Даже когда отмеченный Господом твой малец... Жалко Агарь как женщину, сломленную вконец. Выплакать горе некому. Пропасть, над нею рожь… Ангел Господень лекарем: "Кто ты, куда идёшь? Стой, возвращайся в хижину, ненависть спрячь, уймись, Саре, тобой обиженной, в ноженьки поклонись. Ты же раба, наложница, знай своё место впредь. Богом рабе положено от госпожи терпеть. Хватит в соплях, в стенаниях горе носить в трусах. Слышал твои рыдания Бог наш на небесах. Семя Аврама считано, твой на учёте плод. Сыном твоим упитанным мы зачинаем род. Век ему необученным диким ослом ходить, И при удобном случае братьев копытом бить". Так успокоил девушку Ангел, что послан был. Как-то не очень вежливо. Видимо, для рабынь Слово звучало грубое в древние времена… Груди зато упругие - Ангелов слабина. (Вечно тому, кто пыжится прыгнуть за облака, Вместо поддержки слышится: Врёшь брат, кишка тонка. Если кому обломится выскочить за предел, Быстро ему напомнится, сколько он каши съел.) Вышел со знаком качества первый лихой араб, Но чтоб евреем значиться, был он кишкою слаб. Рос Измаил упитанным, вёл от рабыни род. Стать парню богоизбранным слабый не дал живот. Может, подпортил мальчика орган какой иной, Сросшиеся там пальчики, вылезший геморрой Или иное пугало, требует что ножа, Раз невзлюбила смуглого белая госпожа. Но воздадим ей должное. Что если бы Аврам Не поимел наложницу, превозмогая срам? А не случись соитие за перебором лет Мы бы и не услышали, кто такой Магомед. Кабы не Сары рвение деву лишить прыщей, Есть у меня сомнение, был бы ислам вообще? Племени сын семитского мог бы евреем стать, Да подкачала низкого происхожденья мать. Гуленый от наложницы, названный Измаил, Под ритуала ножницы мальчик не угодил (Резали избирательно)…Стал он при всех делах Племени основателем, хоть и не патриарх. (Как полукровке первому славу ему пою, С Пушкиным я, наверное, здесь на одном краю. Предкам от Измаила мы можем вести свой счёт, Пушкин - талант невиданный, я - неизвестно что). Род свой ведут по матери неполукровки сплошь, Так что смотри внимательно в жёны кого берёшь. Красит жену не талия, мёд вам не пить с лица. Нужно в Месопотамию слать за женой гонца. Чем патриархи славились первые от сохи - Жёны у них красавицы, Сара, потом Рахиль. Лия, Ревека пихтами вырастут средь невест, Даже служанки ихние родом из нужных мест Будут. Лицом, сложением - персики, мармелад. В дело деторождения тоже внесут свой вклад, Будут плодить невиданно избранных, как песок. Лишь с поклоненьем идолам был Иегова строг. Позже, когда не выгорит всех обратить, тогда Многих с евреев выгонит чистых кровей Ездра. Жён из своих, по вере чтоб, следует в дом вести. А на чужие прелести Господи упаси Слюни пускать и пялиться - пишет Ездра Закон. Так бы повырождались все, кабы не Соломон. Женщин им перемечено было из разных мест Сколько во всём Двуречии не отыскать невест. С ним укрепилось мнение: разницы нет, поверь, Рода для укрепления чьих будет сын кровей. Тот, кто отнюдь не дразнится, стоит задуть фонарь, Не обнаружит разницы Сара под ним, Агарь. Мудрая Сара женщина, Бога ей не гневить. Мужу её завещано род, как песок, плодить. Умная, но бесплодная (нынче почти типаж) Женщина благородная мужу дала карт-бланш. Это ж не просто пьянствовать, на стороне блудить.. Что мужику препятствовать? Разве что пожурить... Господа обещания стали почти клише. Дальше об обрезании всенепременнейше.   Глава 17. Удвоение букв и обрезание В главе сей вновь еврейские дела: Про верховодить миром обещанья, В Авраме удвоенье буквы "а", Завет и крайней плоти обрезанье. Здесь удвоенье в Саре буквы "эр", Раз ей рожать в особенном почёте. Здесь рабства процветанье, например: - За сколько вы ребёнка продаёте? В баранах, в сиклях? Что у вас за курс? Для лет своих ребёнок слишком резок. - Вчера прислали, фирменный урус. - А, извините, он уже обрезан? Продумал Бог кампанию одну, Похлеще чем перенести столицу. Ведь прежде чем объединить страну, Неплохо было бы разъединиться. Обещанный передавая край (Здесь речь идёт опять о Ханаане), Господь сказал: "Живи, владей, дерзай, Но выполни одно лишь указанье - Плоть обрезайте крайнюю вы впредь Во исполненье Божьего завета. Приятно мне на кожицы смотреть С того и с этого, с любого света. Так легче мне народы разводить, Определить, кому гореть в Геенне. Когда в песках приходится бродить, Пренебрегать не стоит гигиеной. Вам знамением заповедь одна: В здоровом теле дух здоров и фаллос"... Ей следуя в любые времена, Усиленно евреи размножались. Любители сю-сю и мусюсю Держали в чистоте срамное жало, Цветных наложниц пользовать вовсю Галаха им тогда не запрещала. Что представителей иных племён Евреи покупали на базаре, Я в курсе дел, но крайне удивлён - Рабов и тех евреи обрезали. (А если кто с еврейством не в ладах, Себе достойной не отыщет пары Иль выкупят обратно на торгах? А, тоже не беда - пойдёт в татары. Всё примеряя на себя скорей, Я не чураюсь в жизни перемены: Худым концом вдруг сделаюсь еврей, А нос картошкою куда я дену?) Бог Аврааму истину одну Сказал про Сарру, что родит та сына: "Цари народов от неё пойдут..." А патриарх упал с весёлой миной На лице прямо и сказал смеясь: "Ведь я старик без малого столетний, А Сарре девяносто, твоя власть, Помилуй мя, Господь, какие дети? Хотя бы выжил первый, Измаил. На старость хоть какая, а подмога..." Бог возраженья разом обрубил, На скепсис старика ответил строго: "Нет, только Сарра даст тебе приплод И наречёшь ты сына Исааком. Через него в веках продлишь свой род, Как нос у Сирано де Бержерака. Заветом вечным меж тобой и Мной На том носу зарубку Я отмечу, Чтоб знали все - Господь твой племенной Любого за евреев изувечит. Про Измаила я тебе скажу: Благословлю его, народ великий Размножу в нём, но место укажу (Где доведёт евреев он до тика)". Господь замолк и лишь восшёл наверх, Собрал всех Авраам рождённых в доме И обрезаньем сделал "лучше всех", На ритуальной распластав соломе. Все купленные им за серебро Рабы, мужчины (кроме Измаила), Последний даже в их семье урод Обрезан был на краешке настила. Сам в девяносто девять полных лет Подвергся Авраам святому действу И, выполняя Господа Завет, Де-юро подтвердил своё еврейство. Аврам Еврей (с одной лишь а пока) С рабыней род подпортит свой не слабо - На древо жизни он привьёт сынка, Дурным побегом сделавши арабов. Как можно отношения прервать, Когда твой сын тебе рожает внуков? - Мне необрезанным сознаньем не понять. Вконец меня испортила наука Генетика, твердящая про то, Что гены доминантные сильнее. Так ближе к Аврааму будет кто - Арабы, Магомет или евреи? Кощунственен для многих сам вопрос, Ответа на него мне ждать напрасно. Для понимания я просто не дорос, А спорить с Голиафами опасно.   Глава 18. Господь даст шанс на старость отличиться В жестокий зной укрылся Авраам И медитировал среди дубрав тенистых: Быть иль не быть обрезанным Богам? Он спорил сам с собой за атеиста: "Что обрезается - всего лишь плоть, Какая б ни была она при этом. Бескрайнен, бестелесен наш Господь, Обряд сей - знак священного завета". Сам Авраам обрезан был уже И потому совсем не удивился, Когда в сопровожденье двух мужей Бог племенной внезапно появился. Отвесил Авраам земной поклон И за назойливость просил прощенье, Обхаживал гостей со всех сторон И умолял отведать угощенья. Согласно Бог тогда ему кивнул И похвалил за рвение негромко. К стадам, не медля, Авраам рванул И заколол трёхлетнего телёнка. Здесь зажиматься было не к лицу, Ведь засветилась лампа Палладина. И вот уже на стол несут мацу, Масла, мясцо и дорогие вина. От перспектив кружилась голова, В глазах стояли слёзы умиленья - В его дому святые божества, Суть без телес, а хорошо поели. Припомнил Авраам недавний транс И выводы свои о плоти крайней: Отрезать можно краешек от нас, А края нет - какое обрезанье? Сидели демиурги на крыльце И рассуждали только о высоком. Кружилась муха над столом цеце, Но опалённая мгновенно сдохла. "А Сарра где? - Спросил один из них - Жена твоя, отличная девчонка. Я буду здесь в один из выходных И принесёт она тебе ребёнка". Один из трёх ниспосланных послов, Плоть бестелесная стреляла взглядом, Прожилки извлекая из зубов, Вела себя на редкость плотоядно. Преклонный удивился Авраам: А может это всё ему приснилось? По возрасту проходит женский срам, Обычное у Сарры прекратилось. Вновь мысли в голове переплелись. На гостя посмотрел он взглядом трезвым. В душе опять проснулся атеист: Похоже, этот всё-таки обрезан. Слегка хозяин гостя осадил: "Лет близко к сотне мне, мочусь в кровати. Так поневоле, добрый Господин, Поверишь в непорочное зачатье". Здесь Сарра, скрытая в дверях шатра, Беззвучно рассмеялась в то мгновенье: "Стар господин мой, да и я стара, Чтобы иметь на старость утешенье. В мои, признаться, девяносто лет Пристало думать только о покое. Не трепещу уж милому в ответ, Когда ко мне мой дед и всё такое". Бог Сарру пристыдил, допив вино: "Считать по-нашему, твой муж не старый. Без вашего участья решено - Сын Исаак появится у Сарры". Зря Авраам не лезет на рожон - Не верю - Станиславским он не скажет, И в третьем действии его ружьё, Висящее, пальнёт и не промажет. (Не надо падать духом, старики. Когда нам недоумкам-эгоистам С детьми возиться было не с руки, Господь даст шанс на старость отличиться. Наш парусник едва сойдёт в утиль И между ног повиснут наши снасти, Господь по ветру развернёт наш киль. Вновь задрожим мы от порыва страсти, Не станем ей противиться тогда И подтвердим на деле - третий лишний. Перечеркнув бесплодные года, Подарит нам наследника Всевышний.) Господь сказал: "Что делать я хочу, Не утаю теперь от Авраама. Бездетную не поведу к врачу, Сам подлечу я будущую маму. Не доверяю этим господам, А гинекологам срамным - тем паче. Контрацептивам хода я не дам, К презервативу отношусь иначе". (Напоминает Богу он подчас Кусочек незабвенной крайней плоти. Интеллигенты пользуют у нас Презерватив закладкою в блокноте.) "От Авраама мы произведём Народ великий, сильный и дородный. Да обретут благословенье в нём Иные палестинские народы. И если вдруг вблизи Ливанских гор В отдельное истории мгновенье Этнический меж ними вспыхнет спор - Преодолеем недоразуменья. Кого рублём, ну а кого ремнём Склоним к ортодоксальной нашей вере, Отбившихся силком в загон вернём И в резервации их пыл умерим. Ведущий род из глубины веков Народ мой в благоверии неистов. Себя он в жертву принести готов". (Так много позже гибли коммунисты. Идея их толкала на редут, Не всех, конечно, были исключенья. Они потом порядок наведут И доведут всех до ожесточенья. Им партия была жены родней, Но с возрастом все чувства притупились. Сломались члены и в один из дней Мамоне, как богине, поклонились, Покинули свою КПСС, Партийные билеты жгли на счастье. Девиз: "Кто не работает - не ест!" Сменился на: "Кто смел, обогащайся!") Бог племенной евреям предложил Достоинство хранить и жить пристойно, А тем, кто с головою не дружил, Вправлять мозги и возвращать в отстойник. Своих Господь назначит пастухов, А прочим всем овса подкинет в ясли. Одним - вперёд глядеть поверх голов, Другим - своё тавро чесать о прясла. (В одном загоне все, но даже тут Пути Господни неисповедимы. Понуро Авель с Каином бредут. Пред Богом все народы - побратимы. Но если, скажем, Будда иль Аллах Кого-нибудь из них недопризреет, Совсем не удивлюсь, когда в сердцах Один другого бульником огреет. На разбирательства народец скор, Любое дело стряпается споро, И если не осудит прокурор, Есть высший суд, хотя уже не скорый. Рвач-адвокат, присяжные, судья, Все прочие служители Фемиды… С дней сотворения без них нельзя, Хоть есть средь них законченные гниды.) Творить Господь велел евреям суд По правде, строго, прочим в назиданье… (Милошевича вяжут и кладут На жертвенник в Гааге. На закланье За ним уже отправился Хусейн… Сиону дал карт-бланш Бог, а что вышло? Щекочут Богу кончики ноздрей Соломенками нефтяные вышки. Не благовоние исходит от людей, А гарь и копоть гневного Ирака. На доморощенных присяжных и судей Чихает Бог мокротою терактов. Как до Ирана ненависть дойдёт, Экстракты США и прочих проходимцев Не переварит Господа живот, На лиходеев вывернет Провидца. На беспредел взирая наших лет, Поймёт Господь, что наступила жопа, И, несмотря на радуги завет, Обрушит воды нового потопа. В судилищах запутались века, Пилат, иезуиты, приговоры... Возмездие оставим, а пока Содомом мы займёмся и Гоморрой.) Мужи встают, по солнечным холмам На дело отправляются к Содому. За ними благоверный Авраам Выходит проводить гостей из дому. Сказал Господь: "Содома слышу крик, Гоморру вижу Я уже в мертвецкой. Настолько предо Мной их грех велик, Что порнофильм для них забавой детской. Каков на самом деле вопль на них И кто вопит, узнаю к ним спустившись. Доходит до Меня истошный крик, Их наказать за всё совсем не лишне". Тут обратился к Богу Авраам В миг благородства истинно красивый: "Неужто ты в порыве - Аз воздам, Погубишь всех, святых и нечестивых? По головам весь разделив позор, Невинных перебить - весьма нетрудно. Поступит ли Вселенский Прокурор С паскудным местом столь неправосудно? Что если есть из всех хоть с пятьдесят В тех городах простолюдинов честных? Лес рубишь здесь, а щепки вверх летят, Где без того от праведников тесно". Бог внял: "Моя лишь сосчитает рать Пятидесяти праведников лица, Сдержу Я вознесённую карать, Не опущу на град с мечом десницу". "Я прах и пепел, Господи прости, Твой Авраам, задам вопрос свой вздорный: Когда не досчитаешься пяти, За сорок пять Ты истребишь весь город?" Услышав - Нет, довёл до десяти Торг Авраам. Спор с Богом прекратился. С процентом ниже город не спасти - На том сошлись. Бог дымкой растворился, Тем дав понять, что он не скотовод - По головам считать или по лицам: "Спокоен Я, когда ко Мне идёт Благая вонь с полей моей землицы. Приятен мне навоза крепкий дух. Но стоит уловить мне запах скверны - Всех уничтожу, точно шпанских мух, Хоть дихлофосом, хоть смолой, хоть серой".   Глава 19. Содом, Гоморра, Лот, инцест Дальше - речь о содомской дряни, Что превысила Эверест, Как наказаны содомляне И, конечно же, про инцест. Лот сидел у ворот Содома, На пришельцев намётан глаз, Пару ангелов возле дома Заприметил в вечерний час. Встал, чтоб встретить их, поклонился Гибкий в поясе до земли, Как хозяин, засуетился, На жёну закричал: "Стели! Государи мои, ночуйте В моём доме. Придёт рассвет - Отдохнувшие вновь кочуйте". Но пришельцы сказали: "Нет, Мы не станем тебя тиранить, Здесь на улице переспим, А под утро пораньше встанем И о деле поговорим". Лот упрашивал час их битый, Уже стало темно кругом, Упросил. Затворив калитку, Пара ангелов входит в дом. Лот им выставил угощенье, Испёк пресные им хлебы… Но уж пялились во все щели, Колошматились в дверь жлобы. Это жители содомляне, Окружили толпою дом, Налетели мошкой на пламя (На котором сгорят потом), Лота вызвали: "Эй, Араныч, Хотим видеть гостей твоих Тех, которых впустил ты на ночь. Выводи, мы познаем их". (А чем наши отличны нравы? Объявляется конь в пальто - Окружает его орава Любопытных - откуда, кто? Он культурно всем скажет - Здрасьте, Морду сделает кирпичом… Кто бы ни был - чужак опасен, Даже возраст здесь ни при чём. Молодой - тот от военкома, Пожилой - от властей бежит… А с экранов - машин угоны, Сплошь насилия, грабежи. На пришельца глядят придурки И кумекают головой: Чем меня этот в переулке, Лучше сам я его - того...) Нет в Содоме ментов. Что толку Коррумпированных держать? Стар и мал вышли на разборку Подноготную разузнать Двух пришельцев. Народ Содома Гормонально ожесточён, Без таблеток и без кондомов К вырождению обречён. Вышел Лот под навес ко входу, Дверь закрыл плотней неспроста, Говорить начал Лот с народом, Вроде как извиняться стал: "Дорогие мои братишки, Не вводите мой дом во грех. Отыметь гостей - это слишком Даже вам, поимевших всех Двойкой, тройкой, шестёркой, цугом. Ведь давно креста на вас нет, Перед Господа чутким ухом Не накликайте страшных бед. Вам отдам я своих двух дочек, Не познавших ещё мужей. Надругайтесь над ними ночью, Но не троньте моих бомжей. Пощадите ночных скитальцев, Что впустил я под свой покров, И не надо топырить пальцы…" А вокруг нарастает рёв: "Сам откуда такой ты взялся? Укорять вздумал нас, козлить... Есть желанье тебя на пяльцы Натянуть как тугую нить. Кое-чем кой на что ты нужен, Хоть не первый ты сорт уже. Разберёмся с тобой не хуже Чем с любым из твоих мужей". Подступили вплотную к Лоту, Норовят ущипнуть его. Но вступились те, что бесплотны, За защитника своего, Поразили всех слепотою. Кто до задниц чужих охоч Прочь на ощупь идут гурьбою, Навсегда погрузившись в ночь. (К осложненью от гонореи Гормональный приводит сбой. Как с Лужковским парадом геев Всё решилось само собой. С днём десантника совместили Праздник геев одним пером. Трансвеститов бойцы месили За весь выпитый раньше бром. Петушки голубого цвета Ерепенились неспроста, Цвета неба тогда береты Их расставили по местам. Краше радуги утром было Буйство красок любых цветов Побежалости на всё рыло От увесистых кулаков. Пот с лица вытирал беретом Голубым ВДВ боец. Сколько выпил боец при этом - Мне бы точно пришёл конец. Восторгаясь Москвы болотом, Вам спасибо скажу, Лужков - Без небесных послов и Лота Нам достаточно кулаков Укротить наших педерастов, Кару страшную отвратить... Не с того ль педерастов каста Хочет армию сократить?) Так сказали пришельцы Лоту: "Кто ещё у тебя здесь есть: Сыновья, жёны их, проглоты, Даже твой престарелый тесть - Забирай их с собой всех вместе Прямо с койки и в неглиже, Ибо это срамное место Истребим мы сегодня же". *** (Шевели, дед, мотнёй не мешкая... И прикладами тычут в бок. Отселить вас к такому лешему Предписание дал нам Бог. Вот такая, браток, стилистика. А ты думаешь, грех карать Во всём белом с руками чистыми Приходила святая рать? По рабоче-крестьянски матерно, Но весомо, во всей красе Феня-матушка председателем Заседанья проводит все. В папиросном дыму не спорили - Шашки наголо и в поход, Не задерживать ход истории, Упирающихся - в расход. В реквизированной обители Перепивший храпит конвой. Все участники, а не зрители. Так что, следуйте, Лот, за мной...) *** (Вновь увлёкся...) А по Содому Ночь всю бегает бедный Лот По зятьям и зовёт из дома Уходить срочно засветло. "Истребят нас - кричит Лот в двери - Получил я дурную весть". А зятья говорят: "Не верим, Шутишь ты, как обычно, тесть. Дочек-девственниц предлагаешь Гомосекам, большой остряк, На цыганский бивак меняешь Трёхэтажный свой особняк. Выступал бы ты, тесть, в Аншлаге, У людей вызывал цистит. А приказ, хлеб менять на ягель - Это, батенька, геноцид". (Буржуина, внучка Гайдара, Понаслушались, не пошли За Зюгановым. От удара Окочурились плохиши…) До утра по родне прошлялся, За потомство радея, Лот Хоть не в полном составе спасся, Но зато сохранил свой род. (На рассвете пришли с конвоем, Повязали кого нашли - Лот, супруга да дочек двое… Прочь на выселки повели.) Из двух зол выбирать - не ломка. Что сподручней решай, старик: Из Содома уйти с котомкой, Иль в огне превратиться в пшик. Говорил Лоту Божий ангел: "Не оглядывайся, сынок. Прочь беги с этих мест поганых, Под собою не чуя ног. Как бы ни было это тошно, За собою сожги мосты, Рви порочные связи с прошлым - Тем спасёшь свою душу ты. Не накроет тебя лавиной Жалость к тем, кто в груди твоей, Из погрязшей в грехе долины Только в гору иди скорей. Дней сгоревших воспоминанья Сбрось, как гири, с уставших ног. Мой зарок тебе в назиданье: Не крути головой, сынок, Не играй в прятки с тем, что было. Ждут иные вас рубежи. Не оглядываться, мой милый, И жене своей накажи, Объясни, мол, пока в дороге, Не пристало вертеть башкой... А иначе, у нас всё строго - Можно запросто на покой. Про наряды, мол, от Версачи Лучше вовсе пока забыть. А назад озираться - значит Впереди собирать столбы". Солнце встало над всей землёю, Лот пришёл в городок Сигор. И тогда началось такое… До сих пор про то разговор. Ливнем Бог на Содом с Гоморрой Пролил серу. Огонь с небес Без осечки палил с упора И сомнений малейших без В быстротечной своей атаке Ниспроверг города зело. (Хиросиме и Нагасаки, Если сравнивать, повезло.) Убегая почти что рысью От разрывов и канонад, Обернулась от любопытства Лота преданная жена. Подвернула, возможно, пятку Либо женский взыграл апломб, Но застыла та верхоглядка На века соляным столбом. (Как случилось, что села в лужу? Может, муж был умом не дюж? А скорее - что слушать мужа, Если муж тот объелся груш. Феминисткам всем в назиданье, Как писание говорит, Близ Сигора напоминаньем Соляной сталагмит стоит. Этот памятник, непокорным Дурам шлющий большой привет, Несмотря на абстрактность формы, Описал бы библиовед: "Наказание единично, Но примеров не перечесть Столь типичных для жён столичных… Даже имя излишне здесь. Руки женщины точно саблей Обрубил иудейский Бог. Голова же её в ансамбле Основанием служит ног Не с того, что моделью служит И по подиумам летит, Просто в вечных разборках с мужем Дама думает, чем сидит".) Авраам утром встал раненько И взошёл на большой бугор, Где он с Богом не так давненько Задушевный вёл разговор, Торговаться позволил даже Он за праведных мужиков... На Содом не взглянувши дважды, Он всё понял без лишних слов. Над Содомом с Гоморрой низко Над землёй простирался дым, Жёлтой серою над Норильском Отравляя поля, сады. Стёр Господь города, как плесень. Авраам их не смог спасти, Значит, праведников в том месте Было менее десяти. Лот тем временем из Сигора, Покидая порочный мир, Уходил по тропинке в горы С непорочными дочерьми. Пока жили они в пещере В страхе к людям спуститься вниз, Приготовили Лоту дщери Непростой, скажем так, сюрприз. Напоили, представить страшно, До беспамятства, догола Подраздели и та, что старше, В темноте под отца легла. В эротических сновиденьях Наша нравственность не гранит… Овладел ею в то мгновенье Лот, не ведая, что творит. По примеру сестрёнки старшей На вторую хмельную ночь Обесчестилась та, что младше, Поднырнувшая к Лоту дочь. Понесли девы обе разом От обманутого отца. (Я ж, признаюсь, не верю сказу Иудейского мудреца. Если вдруг мужиков негусто Или, скажем, мужик не тот - Бог подкидывает в капусту Непорочных зачатий плод. Лист капустный червяк изгложет, Нет спасения от жука - В этих случаях Ангел божий Посылает к нам голубка. Забеременела вдруг дочка - Ни при чём здесь отец хмельной. По-другому бывает, впрочем... Это голубь всему виной, Что сидит на оконной раме, Озирается без конца... Лучше буду наивен крайне, Чем подумаю на отца.) Родила старшая дочь сына, Дали имя ему Моав. Славных Моавитян доныне Он отец, благородный мавр. И от младшенькой обрезали По закону израильтян, Бен-Амми сыну имя дали, Он отец всех Аммонитян. Патриархи кровосмешения, Чья наследственность нелегка, Утвердили меня во мнении: Начинается всё с греха.   Глава 20. Авраам и Сарра как брат и сестра Вновь Авраама посетила Охота к перемене мест. Содома братская могила Давила близостью окрест. Не выдержав ночных кошмаров, Где мертвецы наводят страх, Туда, где правил царь Герары, Уехал с Саррой патриарх. (Предела нет для удивленья: Куда с женой ни занесёт, Она себе в одно мгновенье Всегда поклонника найдёт. Слепой картечи взгляды хлеще… Где грудь супруги как редут, Нельзя водить красивых женщин, А глупые мужья ведут. Как ловеласов зависть гложет, Взирает с гордостью пижон. Тщеславие глупцу дороже Чем непорочный женский сон, Ведь мнит себя муж Аполлоном... И не поведает слуга, Как вешаются панталоны На мужа новые рога. А там обидные насмешки, Ждёт секундант: Вставать пора... А промахнётся, делом грешным? … Пусть лучше скажет, что сестра.) Вновь Авраам внушает Сарре: "Сестрою мне побудь для всех". Узрел сестрёнку царь Герары, Прислал за ней Авимелех. А лет сестре за девяносто. (С такими я ещё не жил. Понять царя довольно просто - Герарский был геронтофил.) Господь совсем иные виды На Сарру возлагал всерьёз. Авимелех с его либидо Был не пришей кобыле хвост. К лошадкам разной масти в стойло Он лез, навязчивый как клоп, И с женщиной вполне достойной Повёл себя как остолоп. К чужой жене, поправ обычай, Он домогался, клинья бил. Настойчив был тот царь-язычник, Чем Иегову прогневил. Явил Господь царю Герары Кулак величиной с аршин, За то, что тот сестричку Сарру К сожительству склонить решил. Плевать, что он сидит на троне, Будь трижды деспот тот монарх. Тем, кто жену чужую тронет, Бесплодия грозит удар. Как говорит о том нам Книга: Господь им чрево заключит… Редиску отчекрыжит мигом Иль в трансвестита обратит, Замок повесит ли амбарный На чресла или разобьёт Пробирку для бездетной пары - Как наказать, Господь найдёт. Так и случилось. В доме царском Задов девичьих - пруд пруди, А не рожают жёны-цацы, Допрыгался их господин. Рабыни тоже не в приплоде, Крутые вроде бы бока, А всё одно пустые ходят. В дворце - как в стаде без быка. Рожать наложен мораторий Был Господом на много лет. Возможно, в тёмном коридоре Несли девицы в подоле, Храня от всех в глубокой тайне Царю кто настоящий друг. Преуспевающим в обмане И не такое сходит с рук. Запричитал царь в ритме скерцо: "Чем твой слуга Тебе не мил? Всё в простоте я делал сердца И руки чистые мои. До Сарры я не прикоснулся Ни на скаку, ни на боку. Аврамке, чтоб он отрыгнулся, Я головы не отсеку, Напротив, отнесусь как к другу. На кой мне хрен чужая плоть. Верну ему его супругу, Когда так требует Господь. Пред Ним я выставлен дебилом, Но в деле том не виноват: День каждый Сарра мне твердила На Авраама - он мой брат. К нему в постель ныряла ночью... Господь, печаль мою уйми, С меня проклятие и порчу За эту парочку сними. Их отпускаю я до хаты. Во все оставшиеся дни Дозволь, Господь, мне жён брюхатить, От женских чресл ключи верни". По делу о вранье монарху Царя дознанье началось. У Авраама патриарха Не хуже алиби нашлось. Вначале так, пустые страхи - Могли убить его в момент, И, наконец, топор на плаху, Ложится главный аргумент: "Да, мы обвенчанная пара, Признаться в чём пришла пора, Но добродетельная Сарра Действительно моя сестра. Отцом мы с Саррою едины, А матери, ну что с них взять? Так будучи законным сыном Как муж сестры отцу я зять. В понятиях бесспорных наших Двусмысленность большая есть, И человек, меня зачавший, По дочери мне будет тесть". Царь не имел ума палату, Чтоб опровергнуть этот бред. И Авраам за адвоката Всё дело развалил в момент. (Перенесёмся от реалий Тех лет в иные времена. Когда от нас бегут в Израиль, Во всём главенствует жена. При оформлении при этом Лишь сын по матери еврей, Хотя по Ветхому завету Папаша будет поглавней. Здесь расхождения с Доктриной Не отмечает ортодокс. Признавшие Отца и Сына Укажем лишь на парадокс. Все во Христе мы будем братья, И перед Богом на Руси Стоим к библейскому понятью Поближе чем иной хасид. Отец по Ветхому завету В роду главнее, а не мать. Стремящийся к Христову свету Не будет принципы менять. Вопрос задать раввину что ли, Жаль, атеист ему не брат,… С чего так пестуют и холят Евреи свой матриархат?) Авимелех в табу запретах Велик не выдался, ни мал, Кровосмешения завета Как норму он воспринимал, Ему лишь Господа возмездье Мерещилось со всех сторон. (Возможно, что-то съел намедни, Увидел нехороший сон.) Царь возвратил назад пророку Жену для счастья и любви, Дал вид на жительство без срока: "Где хочешь, Авраам живи. Меня пред Богом остолопом Ты выставил, чуть не убил. Кто спорит с Богом после Лота - Не остолоп тот, а дебил". Авимелех, прощальный топот Услышав, не спустил собак, Каким бы ни был остолопом Дебилом не бы, это факт. Царь Аврааму сто по десять Отвесил сиклей серебра… (А сколько этот сикл весит Не скажут даже доктора.) Бог исцелил Авимелеха, Отмычку возвратил от чресл, К деторожденью снял помеху, Вернул к рабыням интерес. Вновь женщины его рожают, И счастлив он по мере сил Всё потому, что уважает Обычаи геронтофил. (С особым к Господу почтеньем Нам случай этот разъяснил - Получит остолоп прощенье, Когда, конечно, не дебил.)   Глава 21. Авраам выгнал Агарь в пустыню Саваоф призрел на Сарру, Как сказал, его дела, Наградил бесценным даром, Словом, Сарра родила В старости своей. В то время, О котором Бог твердил - Прорастёт пророка семя - Авраам дитя родил. Исааком наречён сын. В день восьмой, поев мацу, Кончик свежеотсечённой Плоти предъявил Отцу Авраам, как всем евреям Заповедовал Господь. Всех, кто в Иегову верит, Крайняя спасает плоть. Самым радостным на свете Из заслуженных людей Авраам достойно встретил Свой столетний юбилей. Сарра вовсе не игриво Вдруг затеяла стенать, Даже в час такой счастливый Авраама попрекать: "Смех Господь навёл на Сарру - Грудью мне кормить. Для всех Господин мой слишком старый - Веский повод для потех". Хитростью с рожденья Сарра Не была обделена, Заварить умела свару Авраамова жена. (В котелок семейный ловко Ложку дёгтя тайно влить - Это только подготовка, Чтобы мужа обвинить Хоть во всех грехах Корана, Коих нету, всё равно. С виноватого барана Проще снять потом руно. В Сарре дело здесь едва ли, Так устроен женский мир…) От груди дитя отняли, Авраам устроил пир. Сын Агари подвернулся, Авраама первый сын Чуть над Саррой усмехнулся, С взглядом встретившись косым. "Он смеётся, так и знала, Что позор мой на века… Прочь гони - жена сказала - И рабыню, и сынка. Исаак мой, хоть моложе, Но достойнее вполне. Впредь наследовать не должен Он с другими наравне". (С человеческого детства Не исправлен перекос: Споры о чужом наследстве - Омерзительный вопрос. На безрыбье и рак рыба… Появился Исаак - Дивидендов не надыбав, Сын Агари снова рак.) Авраам вступился лично За внебрачного сынка, Но услышал, как обычно, Наущенья свысока: "Ты Мне сыном от рабыни Родословную не порть, Сарру слушайся отныне - Заповедовал Господь Племенной - Что скажет Сарра, Ты перечить ей не смей. Из сапог семейной пары Сарра будет поправей. В Исааке наречётся Тебе семя, Авраам. Всё, что с боку припечётся, Генетический то хлам". (Опросить когда евреев, Подтвердит из них любой - Родословная главнее Чем к наложнице любовь. Забеременеть по ходу Можно способом любым, Дело ж продолженья рода Не возложишь на рабынь.) Авраам, заветом мечен, Хлеба взял и мех воды, Дал Агари, та - на плечи И подальше от беды Подалась, куда не зная С сыном. (Господи, прости - Это действие в Писанье Называлось: отпустил. Отпустил, как Гиви тёщу Вниз с балкона полетать.) Ненаглядная, что проще, Чем в пустыне погулять? Очевидно, в час прощанья Молвил добрый господин: Жаль, отец твой египтянин, Лучше было б - бедуин. Стала ли Агарь немилой, Иль тому виной жена - Участь сына Измаила Впредь была предрешена. Авраам когда мальчишку Слал в пустыне умереть, На себе не рвал манишку - Что скорбеть? Внебрачный ведь. Сохранить когда арабов Пожелал бы патриарх, По верблюду со всем скарбом При своих больших деньгах Дал Агари с Измаилом И сказал бы: не взыщи, С новых мест, сыночек милый, О прибытье сообщи. А так - выставил в барханы Их из дома налегке. Два пластмассовых стакана, Как издёвка, в рюкзаке…) День прошёл, другой проходит, Хлеба кончился сухарь И водичка на исходе… Заблудилась та Агарь. Смерть ребёнка видеть мука. Разум выключил фонарь - На полёт стрелы из лука Сына бросила Агарь, За барханами в отчаянье Поднимает плач и вой, Слышит ангела бурчанье Над своею головой: "Авраам такой же неуч, Как любой иной пророк. Успокойся, Бог всеведущ, Жить останется сынок. Станет он отцом народа. Этнос ваш во всём велик. Что в семье не без урода, Ошибается старик. Понаслушается песен, Мнений женских, раздолбай, Зла с три короба навесит - Нам спускайся, разгребай. Племенных богов интриги Для евреев западня. Ясно следует из Книги, Все пред Господом родня. Под приглядом вы отныне"… Ангел к сыну мать ведёт. Тот в песочнице пустыни Куличи уже кладёт. Рядом плещется колодезь, Благодатная земля, Самосвалы гумус возят И ссыпают на поля. Был в развитии он слабый, Если книжники не врут, От него потом арабы На земле произойдут. (Значит, можно и рабыни Род достойный зачинать, Госпожу с её гордыней, Куда надо посылать.) Бог был с отроком. Тот вырос И в пустыни начал жить. Зверя всякого на вынос Умудрялся положить. Стал тогда стрелком из лука Сын Агари Измаил, От земли не брал он тука И пустыню полюбил. Не сгибался сын над плугом, Хлеб не сыпал в закрома. Мать взяла ему подругу Из Египта, как сама. Это всё происходило Когда царь Авимелех, Будучи геронтофилом, Не свершил чуть тяжкий грех С Саррою, чуть не прошляпил, Не спалил свой род зазря, Когда брат жены по папе Скрыл всю правду от царя. Царь пришёл к нему с Фихолом, Воеводою своим, Авраама хвать за горло: "Что, браток, поговорим! Всюду твой Господь с тобою, Где оставит след ступня. Поклянись своей судьбою: Не обидишь ты меня, Ни сынов моих не тронешь, Не уронишь мой престиж, Внуков мне не обездолишь На земле, где ты гостишь". Вот пристал царёк дотошный Со своей любовью, гнусь. Взятый за грудки, истошно Авраам вскричал: "Клянусь! С Господом договорюсь я, Но ответь незваный брат, Кто твоих рабов науськал Мой колодезь отобрать?" Авраам царю особо Дал скота, принёс поклон, Дабы знала их особа, Что копал колодец он. (Хочешь, чистая водица Чтоб текла с колодца в дом - С властью следует делиться Хоть деньгами, хоть скотом.) На неведенье сослался Царь Герары, знатный плут, От скота ж не отказался - Что не взять, когда дают? Взяткодатели, фискалы На земле от них взялись. Холм Вирсавией назвали, Ибо оба здесь клялись. Семь баранов умертвили С клятвой верности словам, Кровью сделку окропили Царь, Фихол и Авраам, О совместном проживанье Закрепили свой союз Скотокровоизлияньем, Что прочней бескровных уз. На земле Филистимлянской Разбежались по нулям В жертвоприношенья пляске Притеснять филистимлян. Дабы избежать налогов, Не делить с царём омлет, Рощу вырастил для Бога Авраам в чужой земле.   Глава 22. Авраам чуть не принес сына в жертву После радостных происшествий сих Не разверзлась вокруг земля. Где ты? - Глас прозвучал Божественный. И сказал Авраам: Вот я. Вспоминал он, как стал папашею, Ноги сами пускались в пляс. И откуда у старца нашего Прыть подобная вдруг взялась? Много дней проводил он в праздности, Детороден и при деньгах, И что жизнь не сплошные радости, Позабыть успел патриарх. К Аврааму пришло видение, Хуже чем у жены мигрень, Словно солнечное затмение Омрачило вдруг белый день. (Может, ночью Агарь воскресшая Целовала его в висок И, от горя вся поседевшая, Ускользала водой в песок. Мысль о жертве, об искуплении Всё преследовала его… Одним словом, пришло видение, Но не ведомо от кого. Как нашла на него депрессия, Сам не ведает патриарх. Оси времени с потрясений всех Вкось сместились в его мозгах. Приоткрылась завеса в будущность, Где обиженный Измаил, Террористом арабским будучи, Тель-Авив подорвать грозил. Арапчонок рукою тонкою Всё размахивал у лица И зажатой в руке лимонкою Норовил угодить в отца.) От кошмаров неэротических Ныло сердце, ломило пах. В состоянии невротическом Просыпаться стал патриарх, И охватывал в те мгновения Неосознанный старца страх. Только Сарре о сновидениях Не рассказывал патриарх. Ум совсем помрачился вскорости От раскаянья и вины. Кто осудит мужчину в возрасте За подобные его сны? Избежать наказаний хочется. Человеку всего главней - С пустотою и в одиночестве Не дожить до последних дней. Готов новое преступление Совершить, раз на то пошло, Лишь бы Бога благословение Стороною не обошло. (Все больны мы, но в разной толике. Наши ролики в голове, Мои милые параноики, Шестерёнками по траве От ударов судьбы разбросаны. Наши мысли в единый пук Соберёт некто свыше посланный, Наших помыслов Демиург. Кто он - Бог или сын амнезии Помрачения на краю? В черепную коробку лезу я И вопрос себе задаю: Злобный тролль или добрый сказочник К нам приходит в глухой ночи? С кем беседуем мы, приказы чьи Выполняем, как басмачи, Истребить спешим до последнего Тех, кто веры другой, подчас... Но не каждый, заметить следует, Будет шашкой рубить с плеча.) Испытать Авраама преданность Бог поставил на кон сынка Исаака и всю наследственность Не обсохшего молока: "Меж тобою и мной проложена Недоверия колея. Докажи Мне - тебе дороже кто, Семя плотское или Я? Плоть любимую на сожжение Принести - Мой прими вердикт! Сыном, жертвой для приношения, Богу преданность подтверди!" (Как бы церковь здесь ни лукавила Про Божественный сверху глас, Вижу происки я лукавого, Что к неверью толкает нас. Авраам здесь конкретно вляпался, Что бы там ни бурчал под нос. За простой паранойей спрятался Актуальный для нас вопрос: Проросли мы корнями мощными В плодородной земельки пласт. Разорвём ли мы узы прочные, Если свыше окликнут нас? Танцы-шманцы, любовь под вязами И пелёнки, итог утех, К детям искренняя привязанность Прерывают наш путь наверх. Прибери нас Господь заранее, Оборви нашей жизни кросс, Не подвергни лишь испытанию, Аврааму что преподнёс. Не вели умертвить наследника Ради преданности, любви… Что любовь тебе шизофреника, Если руки его в крови?) В ума светлого помрачении, Пока Сарра его спала, В приобрядовом облачении Патриарх нагружал осла (Самого выводи хоть под руки) Хворост на спину, ветви вниз ... Авраам, Исаак, два отрока На заклание подались. (Задаюсь я вопросом вздорным здесь, Знатокам можно отослать: Что труднее - нести на гору крест Иль с дровами вести осла? И ещё. Была Сарра праведной, Но о замыслах знай отца - Она б птицею, львицей раненой Заступилась бы за мальца. Лишь проведай не мать, а бестия Для чего муж грузил дрова - Аврааму с его конфессией Точно было б не вздобровать.) Две луны проводили пешие, Шли три дня, наконец, пришли К тому месту, где жгли и вешали, Где не раз прозвучало: Пли! Иеговы горы той около На ребёнка дрова сложил Авраам, прочь увёл от отроков, Ритуальные взял ножи, Вёл на смерть своё повторение. И спросил Исаак отца: "Где же агнец для всесожжения?" "Бог усмотрит себе агнца" - Был ответ… Поверх дров на жертвенник Бросил связанного мальца Благоверный, сам бледен мертвенно. Что другого ждать от отца? (Авраам был пообстоятельней Чем наш Грозный, кто вдруг метнул В сына жезл, как снаряд метательный, Нерадивого припугнул. Когда выписал парню в репу он, Царской ярости не сдержал, Не на холст к живописцу Репину, А конкретно Иван попал, От природы не в меру вспыльчивый. Хоть царевич привык хамить, Ограничься царь зуботычиной - Слёз безумных ему б не лить.) Авраама винить в поспешности И в горячности я б не стал. Он провёл три дня в безутешности, Пока вёл за собой осла, Клял судьбу свою именитую, Богу преданный на века… Уж не знаю, с какой молитвою Вверх взметнулась с ножом рука. Но руке опуститься не дали Добрых ангелов голоса. Авраама они не предали, Не отправили в небеса Душу мальчика неокрепшую. Авраама продлится род До второго Христа пришествия, Если Библия нам не врёт. Объяснение есть побочное, Что одумался патриарх - Полнолуние, видно, кончилось, И затменье прошло в мозгах, А потом началась ремиссия... В голове его голоса Про особую старца миссию Пели целые полчаса. Обещалось ему с три короба. Слал послание Бог из зги. Камертоном под костью лобною Резонировали мозги: "То, что в жертву дитя последнее Авраам на костёр принёс - Его семя, отца наследие, До числа расплодится звёзд, До морского песка. Без времени Срока будет не сосчитать, И народы все в этом семени Обретут свою благодать. Без числа в Авраама племени Во всех странах рубить бабло Будет столько послов поверенных, Больше чем на земле ослов". Головою вертел в прострации Озадаченный патриарх - Он в ответе теперь за нацию - Но увидел: баран в кустах, Как случайный рояль в магнолии, И распутаться не спешит. А вокруг ни души... Тем более Время празднество совершить. Вмиг на жертвенник сердце с печенью... Не тащить же назад агнца, Да и сыну знать правду незачем, Чтоб не думал зря на отца. Возвратился назад в Вирсавию Этот жертвенный караван. По приходу отца поздравили: С прибавлением Авраам. Милка братова, типа сродница, Что Нахору как есть жена, Восьмерых родила, с наложницей План свой выполнила сполна. В дело общее внесла женщина Вклад свой скромный, приблизив срок, Когда сбудется, что обещано Про ослов и морской песок. (В свою будущность верить хочется, Но, совсем не такой вердикт Ждёт сынов - по иным пророчествам Раса жёлтая победит. Может, даже оно и к лучшему - Пожелтеет еврей с лица, Если все предсказанья Сущего Вдруг исполнятся до конца. И по бедности без приданого Где-то там на краю земли Моша Сунь из колена Данова Выйдет замуж за Хаим Ли.   Глава 23. Как для погребения место застолбить Жизни Сарриной было сто двадцать семь лет. Пролетели года жизни Сарриной. Авраам возвратился не медля из мест Филистимских, где славно гусарил он. На земле Ханаанской, где ныне Хеврон, Говорил Авраам сынам Хеттовым: "Понесло моё племя великий урон, Здесь я с вами сегодня поэтому. Как узнал, с мест далёких, неделя пути, Возвратился супругу оплакивать. Где, скажите, для гроба мне место найти, Взять бригаду могилу выкапывать?" Отвечали ему: "Ты один среди нас Богом меченый в край наш заброшенный. В усыпальницах лучших хоть тысячу раз Хоронить можешь Сарру усопшую". - "Пришлец я, вечный странник, мне с вами не жить, Но готов оплатить все расходы я. Для своей госпожи склеп хочу я сложить, Экологии вам не уродуя. Приглядели мы поле, пещеру при нём, Место славное для погребения. Поспособствуйте, милые, в горе моём И ускорьте процесс оформления. Попросите Ефрона, меня он поймёт, Царь у Бога сидит на дотации. Акт бессрочной аренды легко подмахнёт Глава Хеттовой администрации. Санврача не обидим, заплатим сполна, С БТИ разберёмся, с пожарными". (Бюрократов ценили во все времена, Отчего же своих мы не жалуем?) Среди Хеттов своих восседавший Ефрон В беспарламентной их демократии Громогласно сказал, свой откинув хитон, Дабы слышала вся его братия: "Ты князь Божий, не раз мы про то узнаём, Слухом полнятся земли все здешние. Я дарю тебе поле, пещеру при нём. Хорони без препятствий умершую. По тарифам риэлторов эта земля Серебра стоит сиклей четыреста. Для тебя и меня что за сумма сия? Ведь карманы у нас оттопыристы. Выдал им серебра патриарх, как сказал Царь Ефрон пред парламентом Хеттовым. Что с откатами царь цену втрижды задрал, Авраам знал о том, но не сетовал. Он Ефрону тогда не поставил на вид, Что вокруг сплошь овраги и рытвины, Знал, что скоро земля та в цене подлетит, Как недвижимость в Троице-Лыкове. Был с кадастром земель патриарх не знаком, Обошёл он препон тем не менее: Плодородное поле, пещеру при нём Взял он в собственность для погребения. Ханаан потихоньку к рукам прибирал, Начиная, как водится, с малого - Кто из сродников если потом умирал, Гроб в пещеру несли Авраамову. (Где могильники предков омыли дожди - Историческая наша родина. А кто скажет потом: ты же там не один - Тот предатель, и просто уродина. Скоро замки, музеи, английский футбол, Родовые поместья, сокровища Достояньем российским, как сам Интерпол, Станут с лёгкой руки Абрамовича. Знает Рома: активы на Кипре, в Москве - Суть смердящее и преходящее. На Чукотке устроит фамильный он склеп, Где условия сверхподходящие. Утомлённый от дел чукча-сан при деньгах Отдохнёт от бесчисленных саммитов. В мерзлоте наш отечественный олигарх Сохранится не хуже чем мамонты.)   Глава 24. Исаак и Ревека Авраам уже был стар и в годах преклонных. Старика совсем достал возраст беспардонный. Сын-красавец по дворам трётся у наложниц, Ритуальный тешит шрам от сакральных ножниц. Подошла пора женить Исаака лично. Самому сватом ходить как-то неприлично Аврааму. Старики не должны дать маху. И совсем уж не с руки посылать за свахой. Призывает он за тем старшего по мылу (Управляющего всем, что в дому том было). "Руку под моё стегно положи, пред Богом, Генерал мой без погон, поклянись погоном: Сыну не возьмёшь жену ты из Хананеев, Средь которых я живу и с тоски хренею. В Междуречье ты пойдёшь до родного тыну И супругу там найдёшь Исааку сыну". Раб в ответ: "А может быть, женщина восстанет, В Ханаан со мной отбыть препираться станет, Заорёт. Так мы чулком ротик ей прикроем, Заберём её силком, как Елену в Трою. Сунем женщину в мешок, притулим конечность. У папаши будет шок и война, конечно, Разбомблённые мосты и на окнах доски В том краю, где помнишь ты первые берёзки. Может лучше посадить там отцово семя - Исаака возвратить на родную землю? Приглядит жену малец ликом порумяней. Потеснятся, наконец, Месопотамляне". Авраам ему в ответ: "За такие речи Настучу по голове, нанесу увечья. Вздумаешь вернуть сынка в край, что я оставил - Моя длинная рука на тебя восстанет. Когда Бог меня послал по миру с котомкой, Он другую обещал землю для потомков. Ханаан я застолбил, Бог оценит рвенье. Зря ли место я купил здесь для погребенья?" (Абрамович, вечный жид, вспомнился некстати, Тот, что по миру кружит, миллиарды тратит. Вечно труженик в пути, оттого счастливый, Что сумел перевести в Англию активы. Сколько можно взять добра с острова сокровищ, Столько смог к рукам прибрать Рома Абрамович. С Ельциным переписать он сумел законы, Чтобы честно воровать и не знать препона. Он заставил Альбион не за тем прогнуться, Чтобы каждый миллион смог домой вернуться. Премиальные не в счёт футболистам нашим. Миллион ему ничто - хоть спусти в парашу. Всех сумел он удивить действием похожим: Ведь зажравшимся платить - суть одно и то же. Их плетьми гонять пора, да кормить соломой...) Дал заданье Авраам Старшему по дому: "Поезжай-ка срочно ты, где тебя не ждали, Прогони свои понты пред невинной кралей, Золотишком побренчи, за красивы речи Привези хоть на печи девушку с Двуречья В парандже или в шелках, хоть в одном исподнем. В помощь выписан в верхах Ангел нам Господень. В ЗАГС сманить с ним в добрый час сможете хоть чёрта. Впрочем, женщина подчас чёрта поупёртей. Жить с такой, что острый нож под трусами прятать. На такую попадёшь - я снимаю клятву. Только сына под валки не столкни беспечно, Не заманивай в силки милого Двуречья, Где девчат словно зайчат меж Окой и Волгой. Был я в тех полях зачат, да свинтил надолго. Гарантировал успех Иегова лично. Для того, кто "лучше всех" родина вторична". Сунул под стегно тогда руку раб по локоть, Патриарху клятву дал и отбыл под клёкот Серебристых журавлей в край летевших прямо, Где ещё Аврам Еврей не был Авраамом. Взял верблюдов, накидал раб в рюкзак сокровищ. (Знал бы сколько - зарыдал Ромка Абрамович. Если б нал тот по уму сиклями развесить, Здесь хватило бы ему на четыре Челси.) У наложниц Исаак ждёт жену, томится… Драх нах остен! У зевак загорелись лица. Пацифисты-пацаны несогласных били: Лишь бы не было войны, а кибуцы были. Держит раб путь на Евфрат, лёгок путь не очень - Днём восточная жара, колотун бьёт ночью, Чресла от седла саднит. Появился город Авраамовой родни, вотчина Нахора. "Далеко забрался брат. При его престиже - Думает уставший раб - мог бы жить поближе". Поднимается на холм, видит у колодца Разомлевший слабый пол щурится на солнце. Лик открыли в пол лица женщины прилюдно И глазеют на гонца и его верблюдов. Раб взмолился: "На жаре не томи Всевышний, Сделай так, что поскорей на ловца зверь вышел. Господин наш, сотвори Аврааму милость - Сделай, чтоб на раз, два, три дева появилась. И когда я ей скажу: Напои водицей, Сделай так, чтоб паранджу скинула б девица И ответила в тот миг в местности безлюдной: Сам напейся и своих напои верблюдов. Я ж воочию пойму - сотворил Бог милость Господину моему, что другим не снилась. Девушка стройна, мила, истинное чудо, Столько в ней добра, тепла - хватит на верблюда. Не придется мне гадать, вверх кидать монету. Кто она, я буду знать по её ответу". Просишь Бога дать совет - Он ответит фигой. Здесь вопрос - та или нет - разрешился мигом. Говорит ещё семит скомкано и нервно, А к нему уже спешит, быстрая как серна, Девушка лицом бела, волосы как сажа, С детства пиво не пила, не курила даже. Тонкой талии узор до осиной сужен, И ни разу до сих пор не позналась мужем. С неолита, господа, мы весьма похожи… Нравы, разве что, тогда выдались построже. Ситуация проста: нелюдимо место, Вышла вдруг из-за куста девушка-невеста, На плече несёт кувшин, плещется водица… Подбегает к ней один, просит освежиться Бомж небритый, запашок… Кто такой, откуда? На запястье ремешок погонять верблюда. Резким жестом паранджу скинула девица, Чтоб верблюдам и бомжу предложить водицы… Не советую вам злить девушек восточных: Что воды хотел испить - позабудешь точно. Как сполох бровей крутых загорелись очи: "А верблюдов ты своих напоить не хочешь?" Так ответ раб получил, быть ли ей женою, Благость Божию вкусил, но какой ценою: Пьют верблюды не спеша воду утомлённо. Девушка раба в ушат кинула приёмом Силовым, сама бежать с криками проклятья... Долго не придётся ждать, как примчатся братья И, конечно, будут бить… Раб стрелою мчится - У дверей перехватить резвую девицу. Выскочил наперерез, дарит ей браслеты, Десять сиклей общий вес, а ответа нету. В ухо крепится серьга, штучка непростая… Как бы ни была строга, девушка растает, Лишь бы случай улучить… В этот раз, похоже, Не случится получить от братьёв по роже Авраамову "бомжу". Золото и серьги Ублажили госпожу, распахнули двери… Поступают все кругом со сватами строго - Либо проходите в дом, либо прочь с порога... Брат, как истинный Лаэрт, рвётся разъярённый В драку… Раб ему конверт с пачкою зелёных... Сколько стоит голова у невесты тайны Брат не делал, и Лаван звался не случайно. Ла́вы* он пересчитал, как бойцовский кочет Задираться перестал. Был Лаван отходчив. Слава Богу, обошлось без битья гундосых. И уже желанный гость задаёт вопросы: "Где отец проводит ночь? Почему в отлучке?" Оказалось, эта дочь через брата внучка Аврааму, с юных дней здесь братьёв имеет. Значит надо поскорей ехать в Хананею, Где у иорданских вод суженый заждался, Чтобы славный их народ цвёл и размножался. Гостя, что слегка небрит, в дом ввела Ревека, Уезжаю, говорит, с этим человеком. Пять верблюдов воду пьют. Не в обиде братья. Всё нормально будет тут, золотишка хватит. Здесь и ситец, и парча, сватовство в разгаре… (А могло бы сгоряча - по небритой харе.) Успокоился народ на подачки хваткий. Славься Авраама род за такие бабки. Из Лавана цепких лап вырвал раб девицу. При наличие бабла всё ему простится, Будь он серб или хорват, хоть слуга Корана.… И пошёл тот караван в земли Ханаана, Где в совсем недавний срок, траур ещё в силе, Батя и его сынок Сарру схоронили. Исаак ослов гонял, в горе безутешен, Но как вся его родня был охоч и грешен. Лишь Ревеку увидал, выпустил уздечку, Чуть не выпал из седла, ёкнуло сердечко. Все ослы раскрыли рты. Даже покрывало Благородные черты девы не скрывало. Плеч прекрасных разворот вод струил подвижность. Исаак разинул рот, как иная живность. В спальню матери своей ввёл сынок ту деву, Чтоб вплоть до последних дней не ходить налево. Молодых в один из дней шумно обвенчали, Сын по матери своей вышел из печали, Был Ревекою любим, сам любил до стресса Впредь к наложницам ходил он без интереса. Нам благодарить раба только остаётся. Хоть формация слаба - рабство не сдаётся. * Лавы - доллары   Глава 25. Переселение народов. Право первородства Загрустил наш Авраам. Хитрая Ревека Прибрала сынка к рукам. Старца жизнь поблекла. Откололся Исаак ручкою от блюда, Весь в работе, как ишак, на своих верблюдах. Не приходит по утрам с порванной рубашкой От какой-нибудь мадам с милою мордашкой. Молодые в полный рост про отца забыли. Стал отец им словно хвост не пришей кобыле. Невесёлая пошла жизнь у Авраама. Как-то надо украшать эту панораму. Нет достойнее пути оживить житуху, Чем на старость лет найти в жёны молодуху. А, гори оно огнём… в омут без оглядки… Слава Богу, всё при нём - и почёт, и бабки. Отравляли жизнь отцу сплетни, отговоры: Не солдатик на плацу, возраст - за сто сорок. Чем распахивать лари - шепчут Аврааму - На свою ты посмотри-ка кардиограмму. (Авиценны в те века про инфаркт не знали. Словом звучным - миокард смерть не называли. От любимых мужики уходили в силе: В Мухосранске - от тоски, в Риме - отравили.) Даже если ты пророк, древнее либидо Локтем бьёт тебя под бок: "Старый, либо-либо: Лучше будет отчудить - с молодухой разом Дуба дать, чем век чадить нехорошим газом. Не стесняйся, встретив смерть, в шнобель дать курносой, На зазнобе умереть никогда не поздно. Долгих лет нам без штиблет нежиться с любимой. Это говорю тебе я, твоё либидо. Чем в хандре взирать с тоской на чужие всходы, Лучше сделаем, родной, чтоб с твоим уходом В женском чреве твоя впредь завязь шевелилась. От объятий умереть - нам как Божья милость". Внуков старому давно вырастили дочки. Он упёртый всё одно - я женюсь и точка. В чувствах Авраам не врал, взял жену Хеттуру. Не последнею была та Хеттура дурой. Сочеталась Хеттура по закону строго И в постели до утра не гневила Бога. Говорили языки злые: от прописки Виды были далеки, а наследство близко. Принесла сынов жена пред отцовы очи: Зимрана, Иокшана, Медана и прочих. Но удар Хеттуру ждал, как булыжник в спину - Всё пророк наш отписал Исааку сыну, На того, чью в детстве плоть смерти чуть не предал, Дабы знал о нём Господь, как он Богу предан. (По сто пятой не мотать срок ему на зоне. Мы могли б о нём сказать - патриарх в законе. Ох, уж этот первый брак, так порой некстати. Скольких женщин за пятак он потом прокатит. Счастье матери любой в собственных детишках. Хочется, само собой, им отдать излишки. Разуменьем не осёл, красотой сын вышел, Но отец отпишет всё первенцу от бывшей: Всю недвижимость, сады, право первых ножниц И широкие зады собственных наложниц. Зимраны и Меданы с горя пьют перцовку. Первородство, пацаны, та же распальцовка У библейских главарей… Жили по понятьям, Разбирались, кто главней, не братки, а братья.) Исаак у Сарры в срок оборвал бездетность. С новой мамой их сынок проявил конкретность - Выгнал прочь их тех краёв, дал пинок под спину, Всех по батюшке братьёв на наследство кинул, Легитимно их прогнать наглости хватило. Исааку первым стать просто подфартило Раньше всех исторгнуть крик, раздвигая чресла. Уважал весьма старик правила наследства. Правда, первый, Измаил, шлялся по пустыням, Но зачат браток тот был от простой рабыни Той, что Сарра прогнала с патриаршей койки, Где рабыня понесла (Бабские разборки)… Сколько бы мужик иной ни ходил налево, Возвращается к одной в доме королеве. Самым знатным из мужчин в древнем том народе Даже не было причин думать о разводе. Довелось папаше стать плодовитым слишком - Сам не мог пересчитать всех своих детишек. За сто семьдесят пять лет он имел наложниц Столько разных, что буклет напечатать можно. Всех внебрачных одарил Авраам по лицам, На восток определил обживать землицу, Отселил в один из дней прочь от Исаака, Чтоб в большой его родне не случилась драка. Снял проблемы, лишний люд на восток забросив… (Почему же нам не люб Коба наш, Иосиф? Чувствуя тиранов плеть, люди расселялись. Стоило тем умереть - снова возвращались Биться за свои права, отнимать жилища. С древних лет хранит трава запах пепелища. Упаси, Господь от бед, от такой развязки, Дай тиранам долгих лет в этой страшной сказке. На родимый свой шесток не позволь вернуться Тем, кто выслан на восток. Ничего, притрутся, Обустроят новый быт те, кто помоложе. Родину свою забыть помоги им, Боже, Сшей ушанку по ушам, научи чифирить. И чего бы ингушам не пожить в Сибири?) Дальновидный Авраам, умер престарелый. Дай Бог каждому и нам так прожить умело: За детей не сесть в тюрьму, с Хеттами ужиться И к народу своему мирно приложиться. Славно Авраам пожил, к Богу приобщённый, Прочь из жизни уходил не отягощённый. Женщин он любил своих (и чужих, пожалуй). Жить достойнее других это не мешало. (Не воруй и не убий…Я скажу аскетам: Можно Господа любить и грешить при этом Как два пальца об асфальт, в чувствах не халтурить И наследство отписать не последней дуре.) Погребли отца сынки, как им надлежало, Принесли туда венки, Сарра где лежала На Ефроновых полях у земли в объятьях, Где по полной забашлял бюрократам батя. Хоть различны у сынов приключились мамы, Род - основа всех основ, что совсем немало. Сарра выслала Агарь с сыном без поклажи… Где лежит рабыни прах, кто теперь расскажет? Может, к Сарре Измаил перенёс останки И к хозяйке подложил прах её служанки. Сам двенадцать сыновей выдал на гора он. Был отец его еврей, сыновья ж - арабы. На редуты не пойдут и своих не тронут, В Палестине создадут пятую колонну. Отделившимся от масс правда воздаётся, И движение Хамас с ними разберётся. Измаил сто тридцать семь лет прожил не слабо. Близ Египта принял смерть, как отец арабов. Умер дюжины племён основатель рода. Приложился мирно он к своему народу, А что мать его раба - временем сотрётся... Хоть формация слаба, рабство не сдаётся. Переписчик, жрец, монах, писарь не крамольный О Хеттуровых сынах слова не промолвил. Либо к погребению их не пригласили, А вернее, зуб даю, злобу затаили На наследника с отцом Ишбаки в кибуцах И когда-нибудь потом с братом разберутся. Исаака род в те дни мог прерваться разом, Но Господь его хранил от дурного глаза. Авраам, как умирал, он на смертном ложе Исааку передал благодать всю Божью. Всё казалось бы нештяк - ишаки, угодья. Кабы не один пустяк - жёнино бесплодье. К Исааку в дом вошла Вафуила дочка. Всем Ревека хороша, а родить - не очень. Родовой бесплодья рок мучил их от века - Чрево Сарры на замок, а теперь Ревека. Авраам дитё родил аж в сто лет от Сарры, И сыночка впереди те же ждут кошмары. Но уверен твёрдо я: Там, где воля Божья, Без клонирования Бог родить поможет. Исаак лет двадцать ждал, не смыкая вежды, От досады в клочья рвал лучшие одежды, Перебил посуды он, аж представить трудно. Жизнь, как тары перезвон, без детей паскудна. Всем попавшим в переплёт и теперь, и прежде Не даёт детей Господь, но даёт надежду. Вынося на двор рюкзак с битою посудой, Твёрдо верил Исаак, что свершится чудо. Зашивая как-то раз рваную рубаху, Он услышал - Божий глас молвил Исааку: "Твоё дело - не ленись, поднимайся рано, За жену свою молись, за сестру Лавана, На колени падай ниц, чудо сотворится, Как неистовый молись…" Исаак молился, Потерял молитвам счёт, до того старался… Что Ревека понесёт, я не сомневался. Но послушаем пока вопли человека, Как молился Исаак за свою Ревеку И не только за жену, а за всех семитов, Не вменим ему в вину лексику бандитов: "Боже милостивый наш, в небесах порхая, Огради нас от параш, Думских вертухаев, Впредь убереги меня от экспроприаций. Глядя, как поднялся я, оборзели братцы… Ангел, к Богу донеси голос мой истошный И несчастного спаси от братвы дотошной. Нажил сдуру во враги мачеху Хеттуру, Умоляю, помоги образумить дуру. Подбивает всех подряд к переделу, стерва. Мне ж на жизнь подобный взгляд действует на нервы. С ней одних моих братьёв кланов шесть не меньше. Среди них не счесть зятьёв, отморозков здешних. Тесно их сомкнётся круг над моей могилой, Если я поссорюсь вдруг с братом Измаилом, Плодовитым и лихим, на головку слабым. Назовётся Ибрагим он среди арабов. Отмотал немалый срок братец мой в пустыне, Доконал его песок, скоро кони двинет"… (Здесь неточность уловил взгляд мой непотребный: Раньше в Книге Измаил отошёл на небо. Зря молился Исаак о союзе с братом - Тот уже на небеса прибыл сепаратно. Книгу Книг когда верстал, спутал, жрец, страницы, Но невиданный скандал здесь не приключился. Смысл иной мудрец донёс нам пером скрипучим: Ведь вопрос главней чем смерть, Исаака мучил.) "Сам я сделался родня дёрганый и прыткий, Оснований у меня к этому в избытке. Дал мне Бог в достатке душ, к проживанью средства, Но кому весь этот куш я отдам в наследство? Инкубаторных сынов мне несут рабыни, Но наложниц и рабов сын не легитимен. Богоизбранных всех стран под Твоей опекой Всех собрать в единый клан может лишь Ревека. Ты ж ей чрево заключил на замок амбарный. Возврати от чресл ключи сыну Авраама. Помоги отцом мне стать, Реве разродиться, Дай в историю вписать новые страницы. Все возглавим племена с ней мы без базара. С Междуречия она, также как и Сарра. Через женщин сохраним гены мы до срока И усвоим на все дни Господа уроки, Приберём к рукам весь мир с Тигра и до Рейна - Или не шумеры мы, то есть не евреи? Да поможет нам Господь Племенной наш хваткий. Душу мы вручим и плоть Богу без остатка. Благочестием в пути долг вернуть мы сможем. Благодать нам возврати, милостивый Боже". Делает широкий жест, ключ Бог вынимает На рожденье с женских чресл свой запрет снимает. Забеременела в ночь, хоть ложилась рано, Вафуилова та дочь и сестра Лавана. В консультацию идёт женскую Ревека, На учёт она встаёт, ходит по аптекам… Ей прописывают йод, как ревень калеке. Странно плод себя ведёт в чреве у Ревеки. На рентген её тогда - срочно просветиться… Просветили - два мальца бьют друг другу лица. Не родившись, два плода при утробе бьются. Рева думает: "Беда будет, как напьются. Исааковы птенцы только оперятся, К "Арсенальному" юнцы быстро приобщатся. Если их не оградить от рекламы пива, У несчастных впереди что за перспектива? Заплетут свои мозги бледной спирохетой. Господи, убереги их примкнуть к скинхедам. Запрети читать "Майн Кампф" детям-деградантам,. Не позволь ловить им кайф от дезодорантов. Век к гадалке не ходить - упекут на зону. Уголовников плодить - мало в том резону. Впрочем, много не дадут, да и то условно, Если парни поведут кич беспрекословно. За широкий свой карман отморозков этих В Думу проведёт пахан, за базар ответит. Будут средь больших мужей зад носить, как комель, И за яйца Фаберже обезлесят Коми". Депрессует госпожа, мучают сомненья: Ей рожать иль подождать слушать поздравленья? Нет ответа на вопрос, как ей сделать лучше. Спать не может без колёс, токсикоз замучил. Как-то вечером торчок ловит с шести пачек, К ней заходит мужичок, Ангел, не иначе: "Не вини во всём жена поздние ты роды. В твоём чреве племена разных двух народов, Кто сильней, тот угнетёт слабого другого. По задумке всё пойдёт Бога племенного: Будет меньшему служить тот, который больший". (Чем несчастнее гроши тем даются горше. В мире, где царит успех, по закону ушлых Будет тот, кто "лучше всех" в одну харю кушать.) Что Господь имел в виду, ссоривший двух братцев? Много домыслов в ходу, сложно разобраться. Двух мальцов Бог поместил в тесную утробу, Чем навеки застолбил ненависть и злобу. Неуютно им лежать в темноте, в обиде... (Ничего, недолго ждать, вырвется либидо И объявится на свет со своею верой, Принесёт народам бед, как у нас, к примеру. Тридцать лет один сатрап правит без амнистий, Чтоб врагам не разодрать нацию, как листик. В лагеря отец родной гонит люд аллюром, Возвышаясь над страной пышной шевелюрой. Валит лес без дураков, он хозяин крепкий. Средь поваленных стволов люди - те же щепки. Но однажды в тот лесок, брат придёт и точка, В либеральный кузовок наберёт грибочков. С родовым пятном семит, Каин коммунизма, Дом на слом определит, чтоб спасти отчизну. По уральскому хребту, по реке Уралу Станут рвать державу ту Тувы и Хуралы, Комкать бедную и мять, а её шуршанье Многократно повторять вражеским вещаньем. Так пределы разметать без огня и трупов Даже не могла мечтать Хельсинская группа. Либеральные сверчки рты раскроют разом И начнут свои смычки нафталином мазать. Чутким ухом им ловить радио Свободы, Чтоб цикадой повторить, как спускают воду. Им рубить в страну окно, чтоб в родные дали На заветное гумно птицы прилетали. Глядя на сто лет вперёд, в ужасе Саврасов Нам явление предрёк жёлто-чёрной расы. Прилетят в страну грачи, жёлтые мордашки, Жрать чужие калачи, пить из нашей фляжки, Бить славян по головам черно-жёлтым клювом, Поднимая крик и гвалт пред ОМОНа дулом. С живописцем наш Лужков тоже стал великим, Если люд бежать готов от гортанных криков. За рубли конквистадор выкупил прописку. Трутся у пришельцев с гор уличные киски. Городская голова, при такой заботе Скоро станет вся Москва на гыр-гыре ботать. Не понять галдят про что жёлтые грачата, Можно разобрать лишь то, что нельзя печатать. К пользе родины своей прочь гнать моджахедов Вылезают из щелей мстители схинхеды. Темнокожих эта мразь мочит по подворьям. Кровью обтекает вязь, знак их плодородья (Свастика наоборот), взятый из Санскрита, Чтоб под знаком тем урод бил индуса битой. Так чего хотели вы, Горе-либералы, Как плодили на ТиВи пошлые каналы - Молодёжи дать вкусить с ветки плод запретный Иль народу донести Господа заветы? Шлёт посланье юдофил нашим русофобам… В Бога их, славянофил, верю не особо. Иегова шлёт привет, а не Бог наш свыше. Не один у них портрет на холстине вышит. Наш Господь и Саваоф, Сына не признавший... Их единство - блеф жрецов, славы возжелавших. Всем Творец хотел добра, дал свободу воли Не за тем, чтоб брата брат по миру футболил. Бог нас на одни поля всех посеял разом, Чтоб широким был наш взгляд, а не узкоглазым. Глядя в нашей стороне на близняшек двойню, Радуюсь за них вдвойне благостью Господней. Не с двойняшек, но торчу с Гека я и с Чука, Хоть Гайдару не прощу я внучка подлюку. В щелочку пролез наверх, не мешал животик. Вот кого бы я подверг обрезанью плоти. С зада толстого весьма сдёрнул бы подтяжки. Плачет по нему тюрьма за его промашки. Вот кого бы резанул прямо без наркоза За родимую страну, за старушек слёзы. По сей день я не пойму этого урода - Недоумок по уму или враг народа? Неслучайно плохиши Русь заполонили. За буржуйские гроши край опустошили. Чтобы зубом с кондачка на страну не чмокал, Дед такого бы внучка шлёпнул одним чохом. Не сторонник бить под дых я, поверьте, братцы, Но от мер к нему крутых не могу сдержаться. Маузером дать меж глаз и отправить в Пизу, Меньше стало бы у нас антисемитизму. Катит пусть ко всем чертям на свои Багамы…) Я ж поздравлю не шутя будущую маму. Время подошло рожать двух сынов Ревеке, Чтобы род свой крышевать ныне и вовеки. Первый вышел красный весь, как с ожогом кожа, На Зюганова, как есть, мальчик был похожий. Слово мать он произнёс пролетарским матом, Еле виден из волос, до того косматый. Нарекли его - Исав. Зверолова хватку Подтвердят свирепый нрав и его повадки. Следом пьяницей с крыльца выходил Иаков, Забияку близнеца ухватив за пятку. Тихим вырастет малец, нравом подло-кроткий, Бюрократов всех отец с Бреста до Чукотки, Что привыкли с детских лет деньги брать на лапу. Обмануть отца в момент сможет тихой сапой. Был с братишкою своим он не слишком честен, Но по качествам другим Яков безупречен… Утром выбежит Исав, возвратится ночью, Дичью угостить отца над костром хлопочет. И уж милым предстаёт пред отцом уродство. Быть красивым нам даёт право первородства. А Иаков не за страх, маменькин сыночек, Целый день торчит в шатрах у наложниц дочек. Исааку шестьдесят в это время было. Быстро годы пролетят до его могилы И ускорит тот процесс, в гроб его загонит Не задира сорванец, а сынок тихоня. Возвратился раз Исав с поля без добычи, Злой, голодный как удав, слышит чечевичный Дух исходит изнутри, по ноздрям бьёт плёткой - То Иаков наварил из семян похлёбку. Брат Исав трясётся весь, завывает выпью: "Дай, брат, жёлтенького съесть, красненького выпить". Хитрый как библейский змей речь ведёт Иаков: "Первенство рожденья мне уступи, однако. Ты же, брат, не ел с утра, сядь и отобедай, С ароматом разных трав мой навар отведай, Вынимай большой черпак из-за голенища, Похлебай не просто так супчик чечевичный". Не могу судить теперь - глупость то иль скотство, Но вскричал Исав как зверь: "Что мне первородство, Если с голода, как пёс, сдохну, чего ради? В очереди на погост пропустить все рады Тех, кто в рай попасть спешат. Лей свою похлёбку, А не то получишь, брат, по сусалам плёткой". Грубый крайне был Исав, глупый как младенец, Пораженец первых прав и наследств лишенец. Сызмальства тот первый блин рос ребёнком трудным, Сильным был как исполин, а Иаков - умным. Сохранил Создатель в нём мозг гиперборея, Из колен его потом выйдут все евреи.   Глава 26. Жена как сестра. Брак сына с лесбиянками Голод пришёл пуще прежнего, Чем пережил Авраам. Счастья искать безмятежного По патриарха стопам Двинул наследник единственный На междугорбом седле, В земли царя Филистимского С именем Авимелех. Бог повторил обещания, Что Аврааму давал. Сын Исаак на прощание Землю не поцеловал, Шёл как всегда по наитию, Ангелов слушал в тиши, Но отклоняться к Египту им Бог тогда не разрешил. (Был для в Египет вторжения Неподходящий момент: У перешейка сужения Сильный стоял контингент Войск, охранявший все подступы. Было тогда не попасть В Фивы безвизовым способом, Разве что бланки украсть.) Звуки глухие утробные Часто для нас - вещий знак. Думаю, нечто подобное Слышал в ночи Исаак. "Сын, рай твой - Авимелеховый Богом завещанный край, За палисадник ореховый Руки ты не простирай. Это вопрос политический И за Суэц ты не лезь, У фараонов египетских Танки советские есть. В зону чужого влияния, Сын, не засовывай нос. Здесь на земле Иордании Свой ты уладишь вопрос. Хватит мозгов вам и шнобелей Мирно проблемы решить, Премию даже от Нобеля Сможете вы получить (Как получил за стремление К миру потом Арафат. За терроризм тем не менее С ним разобрался Моссад). Собственно, как и в Аравию, Сын мой, особо не лезь. Всё что могу - Иордания, Здесь утверждай свой прогресс. Про Палестину не спрашивай, Не расскажу всё равно. Все, кто колена не вашего, Между собой заодно. Я ж за пророков угробленных Данью сей край обложу, А за теракты особенно Я с Магомета спрошу". Лишь поселился в Гераре наш Сын Исаак-демократ, Филистимляне-товарищи Свой предъявляют мандат. С маузером и с амбицией Главный ему говорит: "Общей для всех реквизиции Ваша жена подлежит. Как детородной в кибуце ей Будут с начёсом штаны, Для мировой революции Крепкие дети нужны. Лозунг наш жизнью обиженных - Филистимлянин един! Энтузиазма не вижу я, В ваших глазах, господин. Есть подозренье, что дедовы Вы утаили дрова. Так что, товарищ, проследуйте Для выясненья родства". Лично-общинные вотчины - Древних евреев дела. Всё, что отцы наворочали, Сын разгребает сполна. Жив кто духовною пищею, Не попадает впросак. Знал, как вести себя с нищими, Сын-демократ Исаак. Понял, сейчас изуродуют, Сразу прикинулся пнём, Ложь во спасенье использует, Старый с Египта приём: "Переселенцев не трогайте, Мы, угнетённейший класс, Вам наплодим идеологов, Главный у нас - Карл Маркс. Та, что женой на мне числится, С детства бесплодна, браток, Муже-она-ненавистница, Сине-бардовый чулок. Заанкетируйте сродницу, Ясность внести здесь пора. Кем Исааку приходится? Пишем в анкету - сестра. Род ведёт из долгожителей, Полных годов - пятьдесят. Дед - патриарх, из служителей, В Месопотамии взят. Аристократам и выскочкам Скажем решительно - Нет! Нищим всех стран шлём мы с кисточкой Наш пролетарский привет. С обобществлённой скотиною Там мы всегда, где народ. За Палестину единую, Филистимляне, вперёд!" Встал на учёт, как положено, Перепроверен раз пять И за супругу подложную Не был убит иль распят. Выправить паспорт не сложно им. На Исаака сестре Миграционный таможенник Здорово руки нагрел. Через вопросы бланкетные Мент набивает карман. Сын Авраама анкетою Лживою ввёл их в обман. Счастлив вполне своей долей гость, Филистимлянский свояк, Но получив вседозволенность, В чувствах размяк Исаак. Начал играться с Ревекою, Где его только проймёт, То на полянке отведает, То на лужайке возьмёт. Слишком у наших двух кроликов Съехали ролики с рельс - Места им не было более Чем лезть к царю под навес. Как они только ни дрыгались, Прыгая вдоль, поперёк. И в результате допрыгались - Царь из окна их засёк. Видя, как сладкая парочка Часто впадает во грех, Про Авраама и Саррочку Вспомнил царь Авимелех, Как пребывал одураченным, Веря словам наперёд. Жив аферистами брачными Весь Авраамовский род. "Шьют они белыми нитками - Думает Авимелех - Жён своих держат наживкою, Всех нас ввергая во грех. Женщина в теле - кумекают Наши хлыщи.. Им под стать Прочие - как бы с Ревекою, Думают, им переспать. А получись всё, что хочется Тем кобелям невзначай?… Слишком они озабочены. Мне же за всё отвечай Перед еврейским защитником, Что Иеговой зовут. Лишь разозли его - прыщиком Выдавит нас в пять минут. Всех нас в чистилище пачками Сгрузят по первой росе. Сами они в белых фартучках, Мы же в коричневом все. Всё у них схвачено, продано, Бог наверху - их Главком..." Царь приказал своим подданным Не соблазняться грехом, Женщин еврейских не мацать им Ни полюбовно, никак: "С их волоокими цацами Знаться для нас - скверный знак". Рухнет скорее империя - Думал царь-антисемит - Чем мы покончим с евреями, Если Господь их хранит, Повод им выдал для гордости, Взяв их под свой патронаж. Авимелех с безысходности Дал всем евреям карт-бланш Впредь не терпеть измывательства. Вслух огласил царь указ: "Малому предпринимательству Палки в колёса не класть. Санэпидем-вымогателям Тех обходить стороной, Кто с Исааком в приятелях С миски лакает одной". Дал царь евреям, как в Греции, Что только ни пожелать, Даже пожарной инспекции Их запретил донимать. Полною грудью им дышится, Прыгать им хоть до утра. Больше Ревека не пишется, Что Исааку сестра. Женщину без реквизиции Муж сей легализовал, Мозг его ржавой дрезиною С рельс от любви не съезжал. Впредь не терпел от налоговой. (Толку в ней, раз арбитраж - Не правосудия логово, А беспредел, антураж?) Без произвола чиновников Резко сын в гору пошёл И при поддержке сановников Много добра приобрёл, Силу, богатство, признание. Что ему божеский гнев, Если ценой наказанию Вся аравийская нефть? Здесь и рабыни дебелые, И в сундуках серебро... (Лучше б добро люди делали, А не копили добро). От родовой деловитости Сын ещё больше б успел, Если бы повод для низости У поселян не созрел. Филистимляне-товарищи Стали его доставать. Нищие ведь ещё твари те, Сколько им ни подавай. (Сонмы голодных чиновников Должен народ кормить всласть. Взять же высоких сановников - Думать не надо за власть. Сами те рожи прокормятся В Думе на вольных хлебах - По регионам любовницы, А при жене - олигарх. Митингами перетёртые Крепкие все мужики, Фасами их и апортами Брать приучили с руки. В хоре согласно солируют, Вяжут законы канвой, По лбу друг дружку лоббируют Хобби мощней у кого.) Как себя с ними не знал вести Сын Исаак, не прозрел. Повод резонный для зависти В Счётной палате созрел. Стал царь народ свой науськивать Через печать, за глаза, Маму разыскивать Кузькину, Сыну её показать. Горе-писаки продажные В чёрное красить пиар Стали словесною сажею. Царь оплатил гонорар, Выдал им перья скрипучие. А ущемлённая чернь Век добивается случая Тень навести на плетень. Ренту природную вспомнили, Лес не дадим вывозить... (Сами бы с голоду померли, Нечего было б делить. Избранным как наказание Быдла то бунт, то скулёж...) Впрочем, известно с Писания, Что ты с убогих возьмёшь? Вместо того, чтобы вкалывать, А не искать по мордам, Стали колодцы закапывать, Что откопал Авраам. Слал на раскопки колоннами Лучших рабов Исаак. Гнал он славян эшелонами На Красноморский Гулаг. Выкопает - разом стаями Чернь налетит отнимать... Новые земли осваивать Вновь Исааку копать. Всех оделил тем не менее, Как поступал Авраам И Абрамович с оленями - Каждому дал по рогам, Дело уладил с бандитами, Воду в пустыне нашёл... Авимелех со всей свитою Сам к Исааку пришёл, Как перед равным раскланялся, Вид сделал, что очень рад, Не потому, что раскаялся - Силу признал дипломат. До глубины опечаленный Тем, как богат Исаак, Авимелех заключает с ним Ненападения пакт. (Мир ещё ходит в подгузники, Писает в памперсы всласть, А уже стали союзники Сила, богатство и власть.) Авимелеховы подлости Здесь мы оставил пока С чернью разборки, колодези И отвлечёмся слегка От Исаака с лопатами, Вспомним Исава-мальца, Сына с рожденья косматого, Что огорчает отца. Выходками неуместными Всю он родню достаёт И от обычая местного Самую мерзость берёт. Благоухая портянками, Запахами диких трав, Как-то с двумя лесбиянками Пьяный приходит Исав. Жён в сорок лет без согласия Предков приводит сын в дом. (Глядя на их безобразия, Припоминаю Содом.) Папка и мамка в прострации: "Что значит - будем дружить? Чёрт с ихней ориентацией, Можно достойно прожить Даже с двумя лесбиянками, Но не ужиться с чужой Верою, бишь с Хеттиянками... Гнал бы ты их по одной". Мудрых тогда не послушался Слов зверовидный Исав. Слишком сынок простодушным был, В чём шерстяной был неправ. Сущность его недалёкую Видел Бог издалека, Раз с чечевичной похлёбкою Кинул крысятник братка.   Глава 27. Украденное благословение Что племя женское коварно и хитро, Писали классики неоднократно. На воровство оно идёт порой, Вам сообщаю, господа, вполне приватно. Крадёт покой и сон. Желанный ад Оставим мы для юности зелёной. Чужое счастье не несут в ломбард, Но прецеденты есть намного приземлённей. Суть клептомании избита и пошла, Без Библии понять мотивы сложно: Не просто воровство - взяла, ушла, А так, чтоб с промыслом оно совпало Божьим. В Писании читаем между строк: Нельзя "всех лучше" род вести от быдла. Иакова толкнула на подлог И ложь Ревека. Расскажу, как дело было. Состарился библейский патриарх. День смерти собственной пророк не знает (Не видит тайных знаков в небесах), К аудиенции Исава призывает: "Возьми, сынок, орудие своё, Колчан свой, лук свой, налови мне дичи И приготовь мне кушанье, питьё, Чтоб ароматов я почувствовал различье. Тебя благословит моя душа Без колик, без проклятого гастрита, И в мир иной уйду я, не спеша, Где подведу черту эпохе неолита". Ревека слышала, что молвил Исаак Исаву, знала все сынка отличья. Не забывала она также, как Сын заставлял её краснеть от неприличий. Иакову она весь разговор Передаёт, отнюдь не суесловит: Пусть мчит сынок на материнский двор И лучших двух козлят Ревеке сын отловит. Мать приказала, сын не возражал Прикинуться Исавом на мгновенье. Акт первородства он уже украл, Пришёл черёд прибрать отца благословенье, Отца по старости немножко подлечить, Прогнать понты похлеще чем с похлёбкой - Здесь можно по сусалам получить Заслонкой от печи, а не вонючей плёткой. Иаков был большой авантюрист, Но все ходы просчитывал как Крамник, И если оценить не мог весь риск, Он за советом шёл всегда к любимой маме. "Исав обличием косматый человек, Я ж гладкий, если верить ощущеньям. Вдруг обрету проклятие навек Я от отца взамен его благословенья?" "Не бойся - утешала сына мать, Ведь вы ж, как ни крути, родные братья, Готова на себя проклятье взять, За жизнь достаточно наслушалась проклятий. Козлиной кожею, на слабый взгляд Отца, мы скроем руки, шею - шарфом..." Шашлык из двух отобранных козлят Мать приготовила умаслить патриарха, Добавила в огонь полынных трав, Чтоб источало мясо запах серны, Что так умел готовить на кострах Исав, по метрикам её сыночек первый. Одетому в Исава гардероб Вручает мать Иакову шампуры, К отцу де-факто посылает, чтоб Главенство рода застолбил сынок де-юре. Иаков с яствами несёт поднос. Отец к нему взывает: "Кто ты, где ты?" "Твой сын, Исав, я здесь" - себе под нос Бурчит Иаков, чтобы было неприметней Отличье. От козлиных шкур тошнит, Краснеют от стыда и зуда уши, Шерсть лезет в нос и в рот, гортань першит, Что голос делает утробнее и глуше. "Я сделал всё, как ты, отец, сказал, Твой первенец, ты сына знаешь рвенье. Поешь шашлык, попробуй мой бальзам И одари меня своим благословеньем". "Что скоро так нашёл ты серн своих, В глухих полях так быстро обернулся?" "Мне твой Господь послал навстречу их, С тропою серн мой путь к тебе не разминулся". Сомнение закралось у отца: Вовек Исав не говорил так складно. Иакова здесь голос, подлеца, Звучит напевно-сладко, лживо, ну да ладно - Ведь на руках растёт Исава шерсть… Ощупал шею, не забыл колени - Да нет, Исав, косматый, весь он здесь. На ум отца пришли слова благословенья. Попил вина, отведал шашлыка, На запахе одежд остановился, Растрогался, поцеловал сынка И окончательно с решеньем утвердился. "Небесную росу тебе даст Бог, Вина и хлеба от земного тука Пошлёт в той дом. И множество рабов Тебя будет носить в плетёнке из бамбука. Перед тобой склонятся племена. Будь господин над братьями твоими! На все отпущенные времена Народы прочно ты возьмёшь рукой за вымя. Всем проклинающим тебя конец Придёт с небес, засыплет как Помпею Хулящих род твой. Господа гонец Благословит тех, кто к тебе благоговеет". (Когда бы мог достойный патриарх На ощупь различать детей по лицам, Не по козлиной шерсти на руках - Поменьше было бы у избранных амбиций.) Благословение отца даёт Господню благодать, главенство рода, Богатый урожай в голодный год И в злую засуху колодезную воду. Благословенен тот, кто на мели Переживёт отчаянье и скуку, Кому в подмогу - горсть родной земли, А в час любви земной - недолгая разлука. Вдыхай отец покой и запах трав, Прекрасная у сына перспектива… Но возвращается с полей Исав И разговор пересыпают инвективы. Пред слепеньки глаза пришёл сынок, Принёс отцу огня и папиросы. Как только обнаружился подлог, За ним пошли уже ненужные вопросы. "Зачем мерзавца я благословил? - Вострепетал отец и за ответом Он сам к себе - Уж лучше б отравил Меня Иаков, аферист, хитрец отпетый. Где мой Исав, обкраденный вконец, Оставленный мной без обеспеченья? Обманутый, какой же я слепец - Не уберёг, глупец, своё благословенье". Что Бог ни делает, Ему видней Кого и как оставить вне закона. Кто в первородстве должен быть главней Легко понять, друзья, из братьев лексикона. Звериный извергает рёв Исав, В отчаянье даёт отцу советы: "Благослови меня и будешь прав, А с братиком-козлом я разберусь конкретно. Запхнул меня за пояс пару раз, Кидать братишку взял обыкновенье, Прогнул на первородство, педераст, Теперь прибрать решил отца благословенье. Уже прибрал? Какой же брат ишак! Поймаю, суку, настучу по репе"... Пустился в причитанья Исаак, И охватил его весьма великий трепет: "О, Боже мой, отец мой Авраам! Как возвратить благословенье сыну, Когда оно - не жертвенный баран, Не разделить его, Исав, наполовину. Возвёл я господином над тобой Иакова, будь век ему неладно, Отдал стада, наложниц, всех рабов. И это всё уже не заберёшь обратно. Впредь будет пропитание твоё С земли, куда мы все уйдём однажды. В скитаньях опираясь на копьё, Росой небесной утолять ты будешь жажду. Служить Иакову тебе, в расцвете лет Работать на него все выходные, Но воспротивишься, придёт момент И свергнешь брата ты с многострадальной выи". (Восстанет наш обобранный народ, На "лучше всех" батрачивший не ропща, Назад свои активы отберёт И пиво пить рванёт в берёзовые рощи. Семнадцатый опять настанет год, Раздавит власть имущих, как мокрицу… Как скоро это всё произойдёт В Писании о том, увы, не говорится.) Не ведая, какую глубину В слова вложил отец подслеповатый, Исав всего за несколько минут Решил, как позже чуть он разберётся с братом. В сердцах тогда поклялся зверолов: "Едва по нашему отцу отплачу, Я оплачу сполна отцовский долг И брата-ишака дубиной охреначу". Ну, как так грубо можно начинать Род "лучше все"? На то вполне резонно Расклад решила мать переиграть, Слегка подправить устаревшие законы - Суть изменить, но форму сохранить, Чтоб на подлог закрыл глаза Всевышний… (Вошло в привычку у людей хитрить И в оправданье говорить: закон не дышло.) Услышала Ревека рёв осла, Повадки дикие сыночка знала. Пока отца кончина не пришла, За младшеньким Иаковом она послала: "Твой брат, Исав, тебя убить грозит И ведь убьёт, лишь подвернётся случай, Зарежет как овцу, стрелой пронзит Иль дедовщиною казарменной замучит. Господень гнев не смоется дождём, Не перестанет Отче брови хмурить. От ветра, что внесли мы в отчий дом, Посеянной с тобой не избежать нам бури. Пошлю-ка лучше я тебя пожить В родной Месопотамии объятьях. Родня богатым рада услужить. Приют тебе дадут мои родные братья. Лаван знатнейший там в моём родстве, С ним поживёшь ты в городе Харране. На нашем с Исааком сватовстве Брат целое себе составил состоянье. Гонца пришлю обратно за тобой, Когда Исава победим без боя - Смирится он с предписанной судьбой. Зачем мне в день один лишиться вас обоих? Исав со временем иссякнет весь И паром изойдёт котёл кипящий. В край племенных непуганых невест Езжай в Харран, сынок, за парой подходящей". Еврейских женщин мудрость Бог хранит. И как-то мужу между дел житейских Ревека Исааку говорит, Не любит, дескать, дочерей она Хеттейских. Последние они отравят дни, И если старый в этом с ней поспорит, Она, конечно, согласится с ним, Но дальше жить в таком согласии не стоит. Подходит срок Иакова женить, Не импотент сынок и не калека, А жён с Двуречья надо привозить Откуда родом будет и сама Ревека. О чистоте задуматься не грех Черт родовых, бишь о своём народе… Чтоб вывести породу "лучше всех", Заботились тогда жрецы о генофонде. Муж соглашается без лишних слов, Уж брачный договор лежит в конверте, Что Хеттиянки в доме - это зло... А дальше дело женской техники, поверьте. О первородстве слов не обронив, В тылы подальше от горячей точки Без приписного и любой брони Ревека отошлёт любимого сыночка.   Глава 28. Сон Иакова про однополярную ермолку Призвал Исаак Иакова И сына благословил: "Дщерь в жёны бери не всякую, Желательно, по любви. Из дочерей Ханаанских, сын, Невест себе не веди. Происхождение хамское Не скроет размер груди. В родную Месопотамию Ты свой собирай рюкзак. С Двуречия твоя мама мне Досталась не просто так. И хоть удалось родителей Ей уговорить с трудом, Два скромные долгожителя Мы в благости с ней живём Под сенью благословения, Что передал мне отец, Того, что в одно мгновение Ты скрал у меня, наглец. Когда б не любовь Ревекина, За то, что ты сделал мне, Ходить бы тебе калекою Иль рабство влачить в ярме. Наш Бог всемогущий в благости На Авраама призрел, Ножонки внучку за гадости Повыдергать не велел. Заветам его покорным быть Религия нам велит. С того ты такой откормленный И даже не инвалид". (Мы ж благости не обучены. За опыты над страной Егора, Гайдара внучека, Хотя бы ноги одной Лишить либерала правого. Другую ножонку вон Дружку б оторвать Зурабову И сдать в Пенсионный фонд. Пусть оба они убогие, Чтоб справить себе протез, За справкою, что безногие, Попрыгают в наш Собес, По нашим медучреждениям Побегают не шутя За годом год в подтверждение, Что их не растёт культя. Чубайс, отовсюду выпертый, Им встретится без ноги, Пособье бедняге выправить - Господь ему помоги. Я здесь не скажу о благости, У зверств оправданий нет. Но сколько бы было радости Старушкам на старость лет...) Увлёкся слегка, однако, я. Храни Бог Гайдара пах. Послушаем, как Иакова Напутствует патриарх. "Господь даёт обещания, А нам выполнять их впредь. Недолго тебе в скитаниях Мозоли, сынок, тереть. В Вирсавии земли странствия Господь тебе передал Наш род продолжать, династию Мыслителей и менял. Не просто от делать нечего С Двуречия жён нам шлют, Наш фонд племенной по женщинам Дороже любых валют. Отцов родовую линию Налево ведёт семит С потребностью кобелиною Всех женщин осеменить. Когда все стремленья к лучшему Повергнет Грядущий Хам, Надежда одна у Сущего - На наших достойных мам. Путями, сын, не окольными По жизни неси свой крест И выбери не прикольную Невесту из нужных мест. Любая неправда вскроется В глазах у любви твоей. На лжи счастье не построится, Запомни, мой прохиндей". В дорожку они поплакали. Супругу себе искать Отец отослал Иакова, Как раньше решила мать. Спрямлять родовую линию Пошёл Авраама внук. Назад от любви обилия С собой приведёт аж двух Он жён, "лучше всех" помеченных, И выправит сбитый крен. От них и рабынь с Двуречия Двенадцать пойдёт колен. В них Бог воплотит намеренье Себя лицезреть порой, Поставив их над евреями, Что маркою сорт второй. Исав на отцово действие - Иаков благословлён, В причине такого бедствия Своих обвиняет жён Происхожденья слабого: "Виною ваш Ханаан - Певцов цитадель и лабухов, Паломников и цыган. Всех их первобытным табором, Смешав языки всех стран, В дуду дуть одну с арабами К рукам приберёт Коран. Привычка во всём солировать Исчезнет у нас вконец. Не хочет ассимилировать С туземцами мой отец. Цыгане ему не нравятся. Он взглядом своим косым Огромную видит разницу - Где пейсы, а где усы". (Усы смоляные с пейсами Из самых различных сфер Чуть позже сроднит в Освенциме Эсесовский офицер. Не мне изрекать пророчества - Посею что, то пожну...) Привёл в дом Исав сверх прочих двух От Измаила жену. Рабыни Агари семечко И кинутый первород, Плодить им не помаленечку Продвинутый свой народ. Инцеста тень не грозила им, Господь возражать не стал - Пристойно вполне с кузинами Народ зачинать с листа, Желательно только ночью чтоб. Припомним, как пьяный Лот С дочурками непорочными Продолжил свой славный род. Во всём виновата женщина. За взгляд её на Содом Не дал ей Господь затрещину, А сделал её столбом - Стоять, под дождём слезинками Солёными обтекать, А ей бы букварь с картинками Да Лоту детей рожать... Иаков пошёл в Вирсавию Дорогою на Харран, Где новые испытания Устроит ему Лаван. В пути нелегки условия. О многом, пока он спал При камушке в изголовии, Иаков из снов узнал. Увидел длины невиданной Он лестницу в небеса, Ступеней на ней не считано И ангелов без числа. Благословенны в семени Размножатся племена На север, восток, по времени - К полудню - узнал из сна Иаков решенье Божье. (Здесь Увидел я слабину - Как можно за ложь и подлости Полмира отдать вруну? Иное моё суждение: Хоть век проведи в пути, Обманутым поколениям До Господа не дойти. Дорога распалась тропками, Сходящимися в кружок. С тельцами народы, с чётками, У каждого свой божок... Жрецов, колдунов испарина, Вводящих в экстаз свой плебс, Масонские ложи, партия, Программа КПСС... "Всех лучше" дождутся случая Мир сделать на свой фасон И царство благополучия Построить для ВИП-персон. На вечном пути к спасению Сиянием рамп из тьмы Подвергли нас искушению И не устояли мы. За жвачкою побежали мы, Как рыба спешит на жмых, Пророков своих не жалуем Во имя богов чужих, Хоть мы не вруны, не нытики... Так кто он Всемирный босс? А может, геополитика Ответит на тот вопрос? Расширить свою империю На север, восток - лишь с тем В четвёртое измерение Библейский нас ввёл Эйнштейн. К полудню (читай, в полжизненный, Не в самый конечный срок) Бжезинские, Сорос, Киссинджер Продвинутся на восток, На север до моря Лаптевых. Норильск, Уренгой, Таймыр - Не вечно богатства хапать им... К полудню проснёмся мы, Исполним слова Творения. Не вечен Бзежинских срок. За жадность от несварения Развяжется их пупок. Востока цивилизации На запад обрушат град И ввергнут они в прострацию Зажравшийся миллиард. Над миром его владычество Скукожится как паук, Гламура его Величество Испустит тяжёлый дух, Ермолка однополярная Вмиг сдвинется набекрень... Одно лишь меня не радует - Что долог полярный день. Про север, восток пророчества Сбываются, сон не врёт, И очень дождаться хочется, Когда же обед придёт.) Доносит до нас Писание: В те давние времена Иаков в тиши Вирсавии Весьма убоялся сна: "Как страшно для смертных место здесь. Отсюда в Господень дом Врата нас ведут небесные, Коры здесь земной разлом". Другой бы застыл как вкопанный И мокрый, как обелиск. Но был с детских лет рискованным Иаков-авантюрист. На камень из подголовия Елей вылил, фармазон, И Богу свои условия Поставил, как лорд Керзон. "Когда Бог в моих скитаниях Меня сохранит и даст Трёхразовое питание, Свою обнаружит власть, Домой возвратит одетого, От горя спасёт и бед Богатого не бездетного - Я с ним заключу обет Обряд выполнять и прочее: Десятую часть с тех сумм, Что мне принесут рабочие, Я Господу вознесу. Налоги с трудов неправедных Я праведно заплачу. Фискалов своих во здравие Спалю не одну свечу, Верну мзду без сожаления. Спокоен сон будет мой. Господним благоволением Не станет мне мир тюрьмой". На службы своей условия, Иаков что описал, Нахмурил, возможно, брови Бог Но спорить тогда не стал, За этакую безделицу Коры не разверз разлом. Когда барышами делятся, Какое же это зло? Иаков свой сон про лестницу Воспринял как вещий знак - У Господа индульгенцию Себе откупил монах. (Крестьянство, интеллигенция, А с ними рабочий класс - Нам всем нужна индульгенция. Ведь кто без греха у нас? Про власть речь вести излишне здесь - В неё до кончины дней, В её прохиндеев нынешних Не хватит швырять камней. На залежи не посетуем, В достатке камней у нас, Подробно о них поведает Чуть позже Екклесиаст. Пред Господом во прощение Грехов своих и долгов Сын пустит на возмещение Десятую часть всего, В небесную канцелярию Баланс отошлёт, итог, Чтоб не отобрал Вирсавию Его неподкупный Бог. В налоговую инстанцию В квартале от райских врат С налогами декларацию Представит усопший раб, Под вывеской с Зодиаками Откат сдаст и был таков, Чтоб мирно спалось Иакову Без всяких кошмарных снов. Для Господа десятиною Он свой искупил обман. Церковники долей львиною Набьют накладной карман. Им купленное прощение Поставит Господь на вид, И Лютер от возмущения Полмира перекроит. Получит весь клир затрещину Такую, скажу вам я, Что Папство потом даст трещину... А всё началось с вранья.)   Глава 29. Двоежёнство Иакова. Много надо ли мужику? Намотал на ус Иаков - ложь, враньё, а с ними лень Заведут тебя, однако, в край, где ягель жрёт олень, Там полгода длится полночь, умный чукча нерпу бьёт, А не чукча Абрамович всех евреев в гости ждёт. Встал, пошёл искать невесту, куда кроки дал отец, И пришёл в такое место, где паслись стада овец. Шёл по азимуту точно. Путь на северо-восток Он держал и днём, и ночью - не кончается песок. Пересохшие истоки, не дошёл сын до Оби, И не всё, что на востоке, называется Сибирь. Было там воды не густо, но колодезь всё же был, Разве что колодца устье камнем кто-то заложил. Овцы сонные лежали, миражом им мнился пруд, На жаре послушно ждали, когда воду отопрут, У водицы не напившись. Этот камень вшестером Можно было, навалившись, отомкнуть, и то с трудом. От случайных проходимцем бедуины всей земли Знали, как им защититься, и колодцы берегли - Кошек не топили, ночью, не сбивали фонари... Юмор был у них не очень. Одним словом, дикари. Пастухи в кружок молиться сели, отгоняя мух. Чтобы той водой напиться, не хватало только двух Бедуинов помощнее. Всяк пришедший в помощь им. Здесь Иаков с обращеньем заявляется своим: "Дорогие братья, дескать, подскажите, где Харран, Край непуганых невесток? Здрав ли дядюшка Лаван?" Пастухи не удивились. По дороге вьётся пыль - Это овцы появились, с хворостинкою Рахиль, Дочка знатного Лавана… "Кто такая?" - Всё, что смог Вслух изречь Иаков. Странным получился диалог С пастухами. Кроме камня, что закрыл к воде проход, Им до фени был тот саммит, как и весь еврейский род. "До Лавана нет нам дела. Вот кому б найти зятька, Вечно шлёт к колодцу девок, а нам надо мужика Да желательно покрепче… Ты с какой нужды возник? За невестою в Двуречье... Уж не ты ли тот мужик?" *** А Рахиль, как восточной девушке Полагается, не спеша Повернулась спиною к дервишам, К гостю знатному подошла. Улыбнулась смазливым личиком И ввела мужика в тоску, Наклонилась к нему без лифчика… Много надо ли мужику? В эротических сновидениях О такой он давно мечтал, Гнал верблюдов с остервенением, На камнях, как мы помним, спал. Отыскал он одну желанную, От которой плодить свой род И коленами, то есть кланами, Межевать племенной народ. Все, кто снам придаёт значение, К слову Господа не глухи… О любви той предназначении Понимали б что пастухи. *** "День в разгаре, солнце в силе. Шли б вы, милые, в поля И оставили б с Рахилей вы меня беседы для". "Не уйдём мы. Соберутся только к вечеру стада. Пока овцы не напьются, мы отсюда - никуда. Разногласья между нами мы базаром перетрём, Не за пазухой наш камень, а скорее мы при нём". Наш Иаков, можно Яша, дистрофией не страдал - На ладони поплевавши, камень в сторону убрал, Напоил овец Лавана, брата матери своей. Из всех жителей Харрана Яши не было сильней. Чмокнул он Рахиль в мордашку и зашёлся как акын. До сих пор девицы краше не встречал Ревеки сын. Так сказал, в глаза ей глядя: "Для тебя загадка есть - Как племяннику мой дядя по мамаше станет тесть?" Ох уж эти заморочки, у семитов так всегда. Мухой мчит к Лавану дочка ту загадку разгадать. Брат Ревеки, плут известный, в сватовстве поднаторел, С Авраамовой невесткой руки здорово нагрел, Её сына обнимает: "Вижу плоть мою и кость". Целый месяц проживает у Лавана в доме гость. Для меня совсем не ясен тот запутанный бином - Кто из них кому обязан за халяву в доме том, Если сам согласен старый молодому заплатить: "Неужели, милый, даром будешь ты у дяди жить? Выбирай себе невесту делом грешным молодым, А пока по дому честно отработай мой калым". Дочек у Лавана было: Лия старшая, Рахиль Помоложе, что влюбила в себя сына. Для снохи Уготовила Ревека рай на долгие года, Только ни один букмекер, кто сноха б не угадал. Дядя самых честных правил и совсем не занемог, Зятю он фуфло заправил, лучше выдумать не мог. Старшая слаба глазами, а Рахиль стройна как ель, Тополь спереди, а сзади - Топо-, попо-, топ-модель. Глазки шустрые налево смотрят косоглазья без, Хоть по подиуму деву взад-вперёд води топ-лесс - Грудь налево, зад направо. (Правда, в этой кутерьме За неуваженье нравов разорвали б кутюрье, Натянули б глаз иль ухо без наркоза на пупок. Как сказал товарищ Сухов - Дело тонкое восток.) Полюбил Рахиль Иаков, в горле спазм, в глазах - напалм, Как профессор на журфаке на отличницу запал. Был готов семь лет стихами изъясняться идиот, Над колодцем чёрный камень взад ворочать и вперёд. Был тому Лаван не против. Дело было на мази. Стёр Иаков на работе камень тот, как абразив. Не тянулись еле-еле эти семь нелёгких лет, Днём единым пролетели - у любви амнистий нет. Если любишь - срок свой тащишь от звонка и до звонка. Та неволя мёда слаще, а свободушка горька. Отмотал Иаков справно семилетний карантин И к хозяину - пора, мол, мне до суженной войти. Здесь пришёл черёд Лавану показать, кто командир. Накрывает он поляну и закатывает пир, Не Рахиль берёт, а Лию, свою старшенькую дочь, И ведёт на мимикрию провести в объятьях ночь. Глаз коли, в такие ночи лбы сшибают о столбы. Вспоминать о том не хочет, кто на юге летом был. Со времён мы помним Лота, можно было не узнать, С кем ты спишь - была охота в эти мелочи встревать. Утро вечера трезвее. Обнаружился подлог. Зять, Иаков, волка злее, тестя вывел на порог, За грудки Лавана поднял, чуть погладил об косяк, С бодуна в одном исподнем околесицу неся. Был здоров он, как Поддубный, отдубасить мог наряд, Изъяснялся, правда, грубо (нынче все так говорят). Не торчал зять по малинам, на разборки не ходил, Всё уладится меж ними, если сразу не убил. Тестю зять, как зубочистку, свой кулак суёт под нос: "С вашей Лией вышел чисто натуральный перекос". Желваки бегут по скулам, как весенний снег с полей. "Сунул мне кидала куклу вместо любушки моей. За прекрасную Рахильку я служил в чужом краю, Мне же Лильку, словно кильку, вместо шпротины дают. Ты зачем меня, Лаваша, так унизил, оскорбил? Отвечай скорей, папаша, пока с горя не прибил". "Опусти меня пониже - отвечал ему старик - На весу с моею грыжей я болтаться не привык. Ты у нас бываешь редко, не тебе лечить меня, И обычай наших предков надо чтить, когда родня. Замуж дочек отправляя, выдаём мы не гуртом, Помоложе оставляем для отдачи на потом. Ты ж отнюдь не пораженец, жребий твой не так суров, Страшным словом многоженец не пугают мужиков. А не веришь если равви, у муллы поди, спроси - Брать с десяток жён ты вправе, лишь корми по мере сил. С Лилькой вытерпи с недельку. Кривотолки укротим, За работу на земельке мы Рахильку отдадим. Не тебе к тому ж бороться с мировым обмана злом - В институте первородства твой ворованный диплом. У отца благословенье выкрал маменькин сынок, За двойное преступленье ты отбыл лишь первый срок. А моё благословенье отработай, заслужи, Дров наломанных поленья в семилетку уложи". Так с Иаковом решили. Завершил неделю он С Лией и вошёл к Рахили, её сердца чемпион. Двоежёнцу не до скуки, надо жён поить, кормить. Сдал Лаван в одни их руки, да не нам его судить. Славно зять в аренде выжил и кондрашкой не сражён. Я же разницы не вижу, где горбатиться на жён. К ним - по чётным, по нечётным (честь мужчины на кону)... Женщин можно брать без счёта, а любить всего одну. Топ-модель любил безбожно бисупруг (ну, я загнул), Но была Рахиль бесплодна, как в пустыне саксаул. В её чреве неслучайно родовой проснулся рок - Сексопильных, что печально, недолюбливает Бог. А жена другая Лия, хоть и слепенька была, В детородной женской силе фору дать сестре смогла. Возвратить к постылой чтобы от Рахили мужика, Бог разверз её утробу - родила она сынка, Дабы Господа восславить, нарекла дитя Рувим (Если Хе к нему добавить, то получим херувим). Счастье было мимолётным. Хоть белугою реви - Муж по чётным и нечётным ошибается дверьми, Всё к Рахили попадает, время с ней проводит всласть, Лию с графика сбивает. Та от горя извелась. Бог несчастную услышал. Подавила Лия стон, Напрягла где надо мышцы - появился Симеон. "Раз не хочет бисупружник по течению грести, Можно женщине и нужно счастье в детях обрести. Дети - долг, любовь - охота, - Лия думала не раз - Лишь семейные заботы в рамках сдерживают нас Мужика не покалечить, если ночью твой дурак, Притянув к себе за плечи, назовёт тебя не так". Счастья не бывает слишком, не накопишь наперёд. Есть надежда, что сынишка мужа женщине вернёт, Влезет к папке на колени и ручонки обовьёт… (Маму Надю папа Ленин абы как не назовёт И мозги не станет парить: революция главней... Почему тогда той паре не послал Господь детей?) *** Зря так Лия вождя обидела в своей искренней слепоте. С гениальным своим провиденьем Ленин очень любил детей. Понимая, как мир изменится, не стремился продлить свой род. Миллионами юных ленинцев его семя потом взойдёт. Не сорняк от ночной поллюции - древо жизни взметнётся вверх. К пролетарской той революции приложились кто "лучше всех". Так что зря на вождя наехала та библейская госпожа. Разрушая мир с пустобрехами, Ленин женщин не обижал, В своих прихотях не тиранил их, не ломал грубо женский цикл. От Инессы на партсобрание вождь двужильный спешил во ВЦИК, Где партийцев громил до ужина... Вновь к Инессе неутомим... Лишь под утро до Крупской суженой возвращался вождь никаким. *** Мы ж вернёмся к нашей Лии. Чем-то мне она мила, Удержать отца не в силе, но старалась как могла. Меньше чтоб ходил налево от троих своих детей - Появляется сын Левий (но пока что не Матвей). Любит Лия беззаветно и упорна как гранит, Если что решит - при этом обязательно родит. Поубавилась слёз лужа - "Слов упрёка не скажу, Уж не в службу я, а в дружбу мужу мальчика рожу, Чтоб за высохшие груди попрекнуть меня не смог. Четверых довольно будет, свой я выполнила долг". С ней последнего Иудой окрестил по Книге жрец, Чтоб про нрав его паскудный знал заранее отец. Для меня же ближе к ночи сей сюжет - страшилка сплошь, С нежеланной мне не очень размножаться, хошь - не хошь. От забот семейных, тягот и докучливой жены Так и тянет выдать тягу, где гуляют пацаны. Грешен я как все, приятель, к одиноким не злобив, Но детей куда приятней делать только по любви, Чем Изольда и Тристан наш, бишь Иаков и Рахиль, Занимались непрестанно, выводя стада в ковыль. Акт святой - деторожденье. Маркс-пророк, похоже, врёт - Здесь количество сношений в "лучше всех" не перейдёт. Но с позиции Творенья - бросить в будущее взгляд - То число совокуплений даст конечный результат.   Глава 30. ч.1. Соревнование жён Иакова в деторождении Не рожает Рахиль Иакову, На сестру положила глаз Чёрной зависти и по-всякому К мужу ластится в поздний час По нечётным и то по случаю, Когда младшенький не орёт. Лии тёмной благополучие Успокоиться не даёт. То упрёки, а то стенания Отравляют высокий слог. Осуждать не хочу заранее. Мы ж послушаем диалог. "Дай детей мне своею завязью, Как сестре, завяжи свой плод. А иначе умру от зависти, Всё живое во мне умрёт. Взял меня ты как манекенщицу Для услады своих утех. Лийка, жалкая алиментщица, Отняла у меня успех. В перспективе живу без стимула Колоском пустым на ветру. Может статься, женой любимою Назовёшь ты мою сестру? Назови, но среди дурманящих Трав на пастбище поутру Ты найдёшь близ овец гуляющих Охладевший Рахили труп. Где постелью стелилась ранее, Станет саваном мне трава. Оборвутся мои страдания. Разнесёт про тебя молва: Не хотел муж с бедою справиться. Я ж тем более не смогла, От обиды, тоски и зависти, От бесплодия умерла". Возмутился Иаков, веские Аргументы рубил с плеча: "Не Господь я, душа библейская, Чтоб ключами ходить бренча. На замок твои чресла запер Бог На какой неизвестно срок. Словно нищая ты на паперти, Да и сам я ни с чем пирог. Без Создателя горемычная Нам ребёнка зачать нельзя, Твоё чрево не вскрыть отмычкою, Даже фомкой твой сейф не взять. Мужа делаешь виноватым ты Смыслу здравому вопреки - С причитаний одних с дебатами Забеременеть не с руки. По вопросам твоей бездетности Все претензии не ко мне. Не превышу верх компетентности, Сколько ты ни швыряй камней В огород мой". (Упрёки жёнины Оборвут лучших чувств полёт. Где когда-то цвели бегонии, Там гадюка гнездо совьёт. Хуже яда слова обидные, От любимой жены вдвойне - Видит то, что другим не видимо, Жалит там, где всего больней.) "Ты, подруга, в моей неверности Не должна попрекать меня... Что за жало под нёбом вертится, Ну, какая же ты змея". Та змея к нему с предложением Безобидным на первый взгляд И приятным, по многим мнениям Тех, кто семечками сорят. "Изотопами Богом мечено Твоё семя Господь хранит, Не уйдёт оно незамеченным, В серном пламени не сгорит. Соберём мы твоих ужастиков, Что извергнет мужской формат, Разместим этих головастиков В чрево, взятое напрокат. (Никакой в этом нет мистерии - Даже девственница родит. Наша генная инженерия Благочестию не вредит.) Вот служанка моя покорная. Валлу мы отведём к врачу. От её яйцеклетки донорской Я сынка получить хочу. Пусть ребёнка, тобой зачатого, На колени мои родит, Пломбу Божью с семью печатями Не сорвёт мне, не повредит. Тайну эту деторождения Не расскажет степной ковыль..." Так за Саррой в усыновлении Ещё дальше пошла Рахиль И в рабыне, в своей прислужнице, Имплантировала приплод… (За семейное, жёны, мужество Вам достойным воздаст Господь. Не покинет бездетных women Он. В чужом чреве им принесут... Сарра первой тогда придумала Наш коммерческий институт - За зелёные забеременеть Из пробирочки иль прям так От другого кого. В сомнениях Кто ж сознается, что дурак Прокололся с осеменением И предъявит неверной счёт Клетке донорской? К тому времени Она деньги уже пропьёт. Здесь я вижу не меру крайнюю, Не нужду, а позор страны - В своём чреве продать заранее Плод, которому нет цены.) Нашу нравственность не затронем мы. Стоит женщину разозлить - Знает способы порезоннее, Как мужское либидо сбить. Если муж со служанкой Валлою (Гены древние в том виной), Начинает в деревне баловать - Это лучше чем со слугой. Не считает Господь изменою, Если муж исполняет долг Свой супружеский - благоверная Скажет после, а вздрючит до. Согласился с ней Исаакович (Ротшильд будущий во плоти). Вексель с надписью передаточной Долг супружеский оплатил. (Я так думаю, со служанкою Был Иаков уже не раз. И ребёнка родить не жалко ей, Госпоже ведь его отдаст.) Зачала Валла та немедленно, Возгордилась собой Рахиль, Что в борьбе со сестрою-врединой Наступила ей на ахилл. Перешла Рахиль в нападение, Валле впрыснув фолликулин - Сыну-первенцу в дополнение Появляется Неффалим. На два фронта Иаков трудится, Жён своих и рабынь слуга. Две сестры друг на дружку дуются За наставленные рога. На две части муж разрывается, Хоть с Ньютоном он не знаком. (Тот двучлен, что не разлагается, Исаак назовёт бином.) Лия видит Рахили рвение, Уступать нету ей рожна, Есть всего одно затруднение - Перестала она рожать. С эстафетною мужа палочкой Пусть рабыня продолжит бег. У кого посильней служаночка, Та в итоге одержит верх Из сестёр в деле расселения По земле тех, кто "лучше всех". Им рабыни в деторождении В гонке той принесут успех. Вот Зелфа, запасная Лиина, Ленту финиша чревом рвёт, Сына именем покрасивее, Гад Иакович, назовёт. А другого сыночка - Асиром. Чем не Ясер, вам, Арафат. Те библейские безобразия Палестину взорвут сто крат. Помидором на белой скатерти Плющит бедную с тех годин. Примирить бы их всех по матери, Ведь папаша у них один. Годы шли, вызревали злаковы, Их вязали в снопы жнецы, И тайком от отца Иакова Дурью баловалась юнцы. На жаре очень фруктов хочется, Даже больше чем покурить, И Рувим в поле близ обочины Был не против себя взбодрить. Не случайно лихие головы От Двуречия до Афин Любят яблочки мандрагоровы, В них стрихнин, кофеин, морфин. Вяжут люди снопы пшеничные, А Рувим - яблочки в плаще, Перед мамкой, глаза масличные, И не вяжет уже вообще. У Рахили сосёт под ложечкой, Начинает просить сестру: Дать и ей поторчать немножечко С пьяных яблочек поутру. Интуиция - мать пророчества. Смысл имеется у всего. "Дай мне Лиичка мандрагорчиков Сына-первенца твоего. Может, боль, что съедает поедом, Прочь уйдёт из моей груди. Мандрагоры той алкалоиды Поспособствуют мне родить От Иакова, мужа нашего…" (Здесь опасность большая есть - Может женщина, кайф поймавшая, На колёса легко подсесть). На сестру Лия возмущается - Увела, дескать, мужика, А теперь, змея, домогается Вещих яблочек у сынка. Но Рахиль так привыкла к почестям, Так заточена под успех, Что когда ей чего захочется, Кого хочешь введёт во грех: "В женском деле я ж не чудовище И готова сестре помочь - Забери ты своё сокровище, Проведёт он с тобою ночь. Ты ж мне яблочек мандрагоровых, Что твой сын отыскал в степи, Раздели между нами поровну, За Иакова уступи". Видно, ломка её замучила - Непоследнего мужика Поменяла Рахиль по случаю, Как Юпитера на быка. Возвращается с поля вечером Со стадами Иаков муж, Лия вышла в шелках навстречу им И берёт мужика за гуж: "На тебя мы в картишки кинули, Разыграли с сестрою кон. Спишь сегодня ты не с Рахилею, А со мною - таков закон. Проиграла тебя увечная Богом замкнутая Рахиль, Пусть теперь мандрагорой лечится И рожать идёт в лопухи". (Феминистки меня б поправили: "Всё враньё здесь, наверняка. Только дуры две ненормальные В карты ставят на мужика". В уважаемом мной Урюпинске Отличается женский род, И, поверьте, что не по глупости Девки шпильки пускают в ход. Каблуками, ногтями женскими Танцплощадки испещрены. В ход идут те приёмы зверские, Что в ОМОНе запрещены. Сексуальную энергетику Голой догмой не победить. Есть особая в том эстетика Феминистку за парня бить.) Лёг Иаков и с блеском роль свою Отыграл, ведь сюжет знаком. Вновь для деторожденья с пользою Он задействовал свой бином. Не без пользы прошла та акция. Снял Бог с Лии тяжёлый крест, Двух сынков дал ей в компенсацию За Рахили крутой топ-лесс. Долго Лия жила с надеждою - Муж, отмытый не добела, Возвратится хотя бы бежевым, Даже дочь ему родила. Но нельзя разорваться надвое. Муж, заточенный на любовь, Как мужчина созданье слабое, К топ-модели уходит вновь. Наблюдая, как муж терзается И не может Рахили без, Как Рахиль без ребёнка мается, Бог утробу её отверз. Родовое Господь проклятие Снял с Рахилиных хилых чресл, Мир ребёнку раскрыл объятия, Появился на свет пострел. Несмотря на судьбы превратности, Он во всём обретёт почёт. Кто сравнится с ним в гениальности? Греф, я думаю, кто ж ещё? Дети самые одарённые, Зачинаются по любви. Может, яблочки те зелёные Жар любви разожгли в крови. Не случайно лихие головы От Двуречия до Афин Любят яблочки мандрагоровы, В них стрихнин, кофеин, морфин. Назовёт сына мать Иосифом. "Бог навеки позор мой снял" - Говорила она чуть позже всем, Любопытство кто проявлял. Имя славное в мир забросила, Из каких прочитала книг? (Будет много потом Иосифов, Джугашвили один из них.)   Глава 30. ч.2. Генетика - продажная девка Лишь Рахиль родила Иосифа В неизвестно каком году, Обратился к Лавану гость его: "Не держи меня, я пойду В свою землю, пусти служилого, Жён отдай моих и детей, Надрывал за которых жилы я На одном из твоих полей. Как заслуженному десантнику Дембель срочнику объяви, Отпусти ты меня контрактника, Волю добрую прояви". "С тобой Божье благоволение Приобрёл - молвил дважды тесть - Что возьмешь за своё ты рвение? Выбирай, всё отдам, что есть". "Пей, отец, за моё здоровье ты, Ничего я не буду брать, Выполни лишь одно условие" - Говорил благородный зять. Мы то знаем, что суть Иакова Бескорыстием не сильна, Обведёт вокруг пальца всякого Не зелёного пацана, Газировку смешает с содовой И задвинет как новый брэнд. Век краплёной играл колодою Этот шулер, позёр, бой-фрэнд. Да и сам Лаван, если вдуматься, За советом не шёл к куме. Был Иаков большою умницей Облапошить его сумел: "Я скотам твоим был товарищем И семь лет ещё прослужу На твоих необъятных пастбищах - Только выполни, что скажу: Отбракуй в пятнах коз и в крапинах, Что заметны не при луне. За мозоли мои, царапины Пегий скот отойдёт ко мне". Тесть генетику с её Менделем По невежеству не учил И огромного потом пендаля От генетики получил За Лысенко с его наукою И прислужников вместе с ней, Обозвавших девицу шлюхою Благородных вполне кровей. Всех овец цветов побежалости И бракованный скот свой весь Отдал зятю Лаван без жалости. Вот такой благородный тесть. "Овцы пегие, не кошерные, Малый с них для мохера толк, И характером они скверные, Забирай их себе, сынок". Зоотехнику по призванию Он назначил три дня пути Между ними не в наказание - Чтобы было где скот пасти. Пищу постную и скоромную Ел Иаков, подальше с глаз Скот пригнал в место он укромное, Где теляток Макар не пас. В скотоводческой арифметике Был Иаков на высоте, Свои опыты по генетики На Лавана провёл скоте. В любознательной своей подлости Взял он прутьев с дерев лесных, На хлыстах обозначил полосы, Сняв кору с них до белизны, Положил их в корыта пойные Перед мордами близ чинар, Где скот игры вёл непристойные И других скотов зачинал. Попадался на хитрость папину Даже тот, кто привык козлить. Нарождался скот пёстрый в крапину, Дабы Дарвину насолить. Подпускал самца тонкорунного Не ко всем, а к одной из ста. И в итоге как ветром сдунуло Некреплёных козлов из стад. Крепкий скот зачинал пред прутьями, Послабее - у чистых вод… У Иакова сильных - пруд пруди, У Лавана - наплакал кот. Глаз рябит от скотов в отметинах. Тесть обобранный в грусти весь- Разорила его генетика, За Лысенко свершилась месть. Не Ресовский, не Морган - в опытах Обошёлся без дрозофил, На козлах и баранах штопаных Состоянье зять сколотил. (Полюбил семит революцию, Лёг в науку его маршрут. Дарвинисты с их эволюцией Развернуться так не дадут. По счастливому вдруг билетику Воздвигает иной паук Особняк - здесь виной генетика, Не последняя из наук. Наблюдая козлов мутацию Красной нитью через века, Я невольно вхожу в прострацию - Не Иакова ль здесь рука? На рубаху украсть от каждого Без генетики Ельцин смог. Так что девка она продажная Независимо от эпох. Там где деньги гребут лопатами И не прячутся от тюрьмы, Не генетика виноватая, Может статься, а сами мы?)   Глава 31. Березовский - наши ноги, Абрамович - голова Зависть - двигатель прогресса. Отобрать и поделить - Вечный стимул для балбеса Перестать баклуши бить. Положение прескверно - Донимают дураки, Аппетиты их чрезмерны, А возможности узки. Живы помыслом единым Те, кому сам чёрт не брат: Отловить буржуя гниду, И как липку ободрать. (Маяковский прогундосит Революции ноктюрн: Паразитов кровососов К пролетарскому ногтю. Сам Владим Владимыч сытый Не горбатился у шахт, Наполняя антрацитной Пылью облако в штанах. Руку он держал на пульсе У истории, но взгляд Положил на муси-пуси, Ну, да Бог ему судья.) Нет управы на болванов - Уповай на Высший суд… Собрались сыны Лавана И с петицией к отцу: Завладел Иаков, дескать, Всем потомственным скотом, Не устанет сало трескать, Наш наследственный скором. Ну, а мы, прямые ветви, Изнываем от поста. (Прибежали в избу дети: Тятя, тятя, дай мясца.) Поступил зять некрасиво, Наглый, морда кирпичом… Был прямой потомок Сима Возмущён, ожесточён, На валторнах выдувает Революции мотив, Наш Иаков попадает Под её локомотив, В ус не дует, не въезжает, Что приезжих будут бить - Мясо снова дорожает, На невольниц рынок сбит, А виной монополисты, Что скупили мелкий скот. На козлов своих нечистых Держит цену скотовод, Заглянул в глаза Лавана, Видит - сердится отец. Голос, певший про лаванду, Разом сбился на фальцет. Не до песен. Без огнива На воре горит картуз. Был умён Иаков льстивый, (Мироед, хапуга, трус - Если верить кабысдохам, Беспородной голытьбе.) Осознав, что дело плохо Стал Иаков не в себе: "Не такое тестя лице, Как второго было дня. Суховеем сдуло листья, Прикрывавшие меня. Здесь сынки подсуетились, С комитетом бедноты Умыкнуть мою скотину Порешили, вот скоты. Раззадорили папашу, На меня как чёрт он зол, Зятю сватает парашу И в полоску шьёт камзол". Мысль пробила темень ночи: Подбивай, брат, сапоги, С Ходорковским быть не хочешь - К Березовскому беги. (Наш Абрамыч парень хваткий, Небиблейский скотовод, Многих он развёл на бабки У кремлёвских мутных вод, За туманным Альбионом Подведёт хитрец итог. Знают все, что миллионы - Благочестия залог, А когда их миллиарды, Ну, хотя бы миллиард - Распахнуть объятья рады Королева, Скотленд-ярд). Знаменье здесь подоспело, Без него никак нельзя, Мол, шагай до дому смело, Ждёт тебя твоя земля. "На родимые просторы Возвращайся, вечный жид, Не найдёшь ты славы скорой, Так хотя бы будешь жив. Вечный жид - еврей-скиталец, Агасфер из высших сфер Убегал бы ты, взяв ранец, Как с уроков пионер. Бегству нет альтернативы. Мелкий скот свой за бугор, Как краплёные активы, Уводи с собой в оффшор. Обналичь свою скотину В фунты, стерлинги, рубли, На просторы Палестины Всей семьёй своей вали. С Богом в край обетованный Караван вам торопить, Где одеколон Лаванда Нюхать надо, а не пить. Ищет истину в стакане Голытьба в стране иной, Славят Троицу Трояне, Пьют одеколон Тройной, Их комар не забодает... Уводи своих скотов. Без генетики хватает В стороне родной козлов. Без тебя здесь грянут грозы. Дураков не удержать, Чтоб бежать пред паровозом И основы низвергать. Ты ж, мужчина не из робких, Подхвати их лейтмотив, Угольком халявным в топку Разгони локомотив, Капитал аккумулируй Финансировать процесс. И катком пройдёт по миру Обезумевший прогресс. Точка, Бог тебе охраной, Результаты отстучи…" Вот такую шифрограмму В ночь Иаков получил. У кого с таких известий Голова не заболит? Гордо реет буревестник Белым парусом вдали. Над стадами покружился, Слово мать сказать хотел, С высоты опорожнился И на Капри улетел. В небе появилась яхта Абрамовича - мираж. Яшу из горящей хаты Не потащит Рома наш. Строить нечего гримасы - За ценой не постоим. Ненависть к чужому классу - Не привязанность к своим. Представитель монополий Зря не лезет на рожон... Вызывает срочно в поле Двух своих Иаков жён: "Завтра литером рабочим, Что пыхтит среди полей, Возвращаемся мы срочно В земли родины моей". Говорят Рахиль и Лия: "С мужем будем мы везде. Долго мы отцу служили, А наследство наше где? В чём ещё есть наша доля Из отцовского добра? Замуж сдал нас, как в неволю, Без скота и серебра. Что нажил Иаков - наше". Две дочурки входят в раж, Рассуждают про папашу: "Шкуру драть с таких папаш". (К дочерям я без юродства. Как король несчастный Лир Пострадал от благородства, Описал ещё Шекспир. Не дочурки, а волчицы. Лично я сыновний долг (У Шекспира научился) До сих пор отдать не смог. Задолжал кому и сколько Мне известно одному, Мать родную, думать горько, В ожиданьях обманул. Не артист, не академик, Всё, что делаю - фигня, Жизнь проехал мимо денег В головном вагоне я. От поэзии я дервиш... Что касается отцов - Не Белов я и не Гервиш, А по матери Сачков. С ней наполовину ровно Стал я втайне "лучше всех". В том не общий первородный, А моей Петровны грех. Мама милая ту ночку Будет помнить до конца, Понесла когда сыночка От достойного отца. Про любовь с её изнанки Нет нужды ребёнку знать, Пусть жуёт свои баранки - Так моя решила мать. Меньше знаешь - лучше спится... Про любовь, базар-вокзал, Кабы крёстный не напился - До сих пор бы я не знал. Незабвенный дядя Миша И литровая при нём... Про себя, что знать нелишне, Мы чрез Бога узнаём. В церкви перед аналоем В воду тыкая мальца, Знал ли крёстный, что откроет Настоящего отца Мне, изгою, как Цусиму Сдаст Петровну, мать мою? Хорошо, когда есть стимул Хоть у жизни на краю. По ночам с тех пор терзаюсь, Что мне - идиш или шиш? Грустно с мамой соглашаюсь: Меньше знаешь - крепче спишь. Дорогая атеистка, Мама, милая моя, Не прими ты к сердцу близко, Что услышишь про меня. Вслух хорошее не скажут, Про дурное прокричат, Двери сажею обмажут, Грязи выплеснут ушат. Графоман и шизофреник - Ты услышишь неспроста. Не дай Бог тебе поверить, Что твой сын забыл Христа. И какую чушь огульно Про меня ни разнесут - Над собою, богохульник, Признаю лишь Высший суд, Богородицы Пречистой Лик готов боготворить, Но настолько, чтоб буддистов Не обидеть. Не гневить Мне шаманов, об Астрале Я плохого не скажу. Как бы Глобы нам ни врали, Я со звёздами дружу, Вверх стремлюсь, хоть груз познаний Неуклонно тянет вниз... А во всём другом, родная, Я такой же атеист. Долг сыновний, обещаю, Я верну в конце концов. Детям люди возвращают, Что забрали у отцов. Справедливости на свете Завершается виток Тем, что с наших задниц дети Джинсы снимут, дайте срок. За наследственный факторинг Отвечаю головой - Всё, что должен маме, вскоре Внукам выплачу с лихвой. Детям алчным, как родитель, Заявляю: "Господа, Умоляю, не трясите, Сам последнее отдам. Если можно без увечья..."). Но вернёмся в тьму годин, Где Иаков из Двуречья Убегает не один. Встал Иаков, на верблюдов Жён, детей своих взвалил, На чужую землю сплюнул, На родную отвалил. Прихватил добра он с гаком, Всех скотов с собой угнал И поехал к Исааку В незабвенный Ханаан. А до этого Рахиля, Улучив удобный миг, У папаши простофили Спёрла идолов святых. Зять-паршивец у сатрапа Сердце вырвал из груди Тем, что он свалил внезапно И налёт опередил. Внуков отобрал и, дочек Прихватив, в туман свалил, Точно хакер-одиночка Код взломал, счёт обнулил. Пастухи три дня спешили, Раньше было не дойти, И Лавана просветили, Что беглец уже в пути. Тесть дела свои задвинул И в погоню, так-растак, Для кастрации скотины Прихватив с собой тесак. Гнал верблюдов, как Шумахер Свой болид, среди бархан - Зятя взять, пока тот хакер Не смотался в Ханаан. По пустыне Арамейской Мчался вслед его отар Караван, как джип армейский, Гандикап Париж - Дакар. В этой гонке на отарах Я семь дней сравнить могу С тем, как гонщик в Монте-Карло Сбился на седьмом кругу. Шло с неделю это бегство, Гандикап был слабоват, Догоняется семейство, Ожидаем результат. Человек Лаван восточный С процедурою знаком. Он козлов, ослов и прочий Скот кастрировал легко. Я рассказывать не стану Про полёты мордой вниз, Но приходит Бог к Лавану С наставленьем: "Берегись, Бить Иакова по фейсу, Не клязьми со всех сторон, Даже если слов приветствий Не заслуживает он". Говорить на зятя Даун Бог Лавану запретил. (Не пойму - зачем тогда он На верблюдах чресла бил?) Но эмоций, тем не мене, Не сумел Лаван сдержать, Не чураясь оскорблений Стал на Яшу наезжать: "Что ты сделал, забубённый Трус, предатель и осёл? Точно силою пленённых Дочерей моих увёл. Убежал ты ночью тайно, Долг отбросив как балласт. Я в обиде чрезвычайной, У родни моей коллапс. За тобой летел, сбивая Знаки, я семь дней в пути. По иному, хам трамвайный, Ты не мог от нас уйти? Отпустил тебя б с весельем Я под гусли и гобой, Всю неделю песни пели б И куражились с тобой. Славил бы тебя как мужа Под тимпанов перезвон, А теперь тебе поглубже Вставить хочется тромбон. Пред твоей дорогой трудной Внуков я не целовал. Поступил ты безрассудно И здоровьем рисковал. Если бы твой Бог-ревнитель Не сказал мне, кто ты есть, Быть тебе, Иаков, битым, Я б убил тебя прям здесь. По пескам неделю гнался, Мне б поправиться чуток От своих галлюцинаций - Я б убил тебя, сынок, Если бы твой Бог в законе За тебя не шоферил И хозяином на зоне Чай с тобой не чифирил. Божьему я верю слову, Жизнь за веру положу, Ни хорошего, плохого О тебе я не скажу. Подарю тебе каталку Инвалидную, гавнюк, На козла дерьма не жалко, Будешь жрать семь раз на дню. Сам не станешь, так заставим, Олух, сволочь и лопух… Обзывать тебя не станем, Это просто мысли вслух". Как последний неврастеник Тесть завёлся и вот-вот От угроз и оскорблений Прямо к делу перейдёт. Состоялся б в лучшем виде Зять. Помог ему пустяк - Дочерей своих увидел И мгновенно тесть обмяк. Человек Лаван не бедный, До теизма не дорос, Но Иакову конкретный Сформулировал вопрос: "Убежал ты торопливо, Дочерей моих забрал, Но зачем ты, пёс блудливый, Моих идолов украл? Для тебя они пустое, Благоверия каприз..." (Сколько те иконы стоят Знает только атеист. Деревянный символ веры У безбожников в чести. Неслучайно староверов Любят сволочи шерстить, В захудалой деревеньке У бабуль оклад найдут, Купят лик за три копейки За семь сорок продадут.) "Может ты, совсем по-свойски Мой алтарь опустошив, Дорогие сердцу доски За гроши продать решил?" Отвечал Иаков тестю: "От погромов, дележа С дочерьми твоими вместе Я от Швондеров бежал. Вспомни лучше, как с родными Ты планировал налёт. Я боялся, что отнимешь Дочерей своих и скот. От испуга в те минуты Маркса я перечитал, Но умнее почему-то, От работ его не стал. До сих пор по строчкам рыщу, Меня мучает вопрос: Олигарх, один на тыщу, Класс иль просто кровосос? Я чужих просторов житель Про себя узнать хотел, Кто я - класса представитель Или так ПэБэЮэЛ ? Как я на вопрос отвечу, Что в анкету напишу? У Зюганова при встрече Обязательно спрошу. Чем питаться моим птахам, Если, скажем, разорюсь? Знают все, что олигархи Не вступают в профсоюз И не ходят на собранья, А когда вконец припрёт, Пока всё не отобрали - Ноги в руки и вперёд. Что ещё мне делать было Там, где недруги кишат - Между пальцами обмылком Ускользнуть от них в ушат, Мутной мыльною водицей Мне утечь в свои края, В Ханаане объявиться: Здравствуй, мама, это я. Без подарков к домочадцам Мне до родичей пустым Не хотелось возвращаться, Да к тому же холостым. Чтоб бежать от произвола, Я соратников искал, Из порожнего в пустое Много партий перебрал. На одной остановился, Породнился было с ней, Окажись её партийцы В аппетитах поскромней. Здесь с Единою Россией Разошлись мои пути, Сколько б чукчи ни просили В губернаторы идти. Зажимает прессу Путин, Капитал ему не брат, Либерален, а по сути Он такой же ретроград. Для меня довольно странно - Как доверил караван Грефу он с его командой? Далеко ведь не профан И слова его весомы... Самой главной из причин Вижу, что среди масонов Поглавней найдётся чин. (Неужели Путин тоже? В ФСБ ведь столько лет... Там у них, выходит, ложи? А скажите, где их нет?) Жириновский с ними вместе, Циник, государствовед. Но как жить народу, если Государства вовсе нет? (А ведь было время, жили, Нам успех не изменял. Неплохие выходили Либералы из менял.) Симпатичны демократы - Всё украсть и развалить. Здесь нужна ума палата, Когда нечего делить. Демократы, либералы, Хакамада и Белых… Идолов у нас немало И залётных, и своих. Есть украсить чем сортиры. Криминальны? Ерунда. Наши идолы-кумиры, Все герои каптруда. Березовский - наши ноги, Абрамович - голова. Мы без Резника подмоги Отстоим свои права. Необъёмной нашей власти Вовсе б не было преград, Кабы не одно несчастье - Мал у нас электорат. Кто украл твои святыни? Я с такими незнаком, Символ веры и гордыни Не распиливал тайком. Умыкнувшего иконы - Отловить и наказать. Чужеземные законы Тоже надо уважать". Но не знал Иаков пылкий В своей гневной красоте, Что жена его Рахилька Прибрала иконы те. Сам Лаван словам не верил, Что касается святынь, По шатрам ломился в двери, Где обыскивал рабынь (О милиции закона, Очевидно, не читал, Шмон творил без протокола, Понятых не привлекал. Успокою феминисток, Что касается грудей - Не до сисек - в деле сыска Есть вопросы по-главней.) А Рахиль тех идолочков Под верблюжее седло Схоронила, села дочка, Сама корчится зело, Говорит папаше смело: Дерзость ты прости мою, Женское со мною дело, Потому, мол, не встаю. Аргумент, по крайней мере, Не для наших молодцов. Но в обман тогда поверил, Как последний из отцов, Тот Лаван, хоть, между нами, Лохом он отнюдь не слыл - Одурачил бы парламент, Кабы тот в Двуречье был. Обмануть отца пытаться - Месячные не спасут. Сам не сможет догадаться, Так рабыни донесут. Глядя на Рахили позу, Видя дочери обман, В ход пустить свои угрозы Не осмелился Лаван, Потерять дочь не решился Даже истине во зло, Потому отец купился На верблюжее седло. (Постигают дщери с детства, Как обманывать отцов, Доведя до совершенства На супругах мастерство. Кто берёт уроки на дом, Кто из дома норовит. Про рога нам знать не надо, Голова не заболит.) Здесь Иаков возмутился И вступил с Лаваном в спор: "Да когда же прекратится Мой двуреченский позор? Перед сродниками всеми В чём скажи вина моя, Что все дни без воскресений Ты преследуешь меня Тенью по пятам зловещей. Вплоть до грязного белья Обыскал мои ты вещи. Твоего в них - два нуля". Интересно, как бы ловко Зять выкручиваться стал, Если бы в Рахили шмотках Тесть иконы отыскал? Здесь не пойманный с поличным Начал зять с плеча рубить И уже вполне публично Сквернословить и грубить. Отряхнулся червь от дуста, Правота клокочет в нём. Неприличие опустим, Аргументы приведём. Тестю зять напоминает Бескорыстный подвиг свой, Разве только не пинает В зад склеротика ногой: "Двадцать лет я у колодцев Разводил твой мелкий скот. От побоев твои овцы Не выкидывали плод. Овнов я твоих из стада Даже в праздники не ел, На чужое я не падал, На своём не подлетел. Я растерзанного зверем На себе не нёс домой И не клал к тебе под двери - Это был убыток мой. Днём ли, ночью ль что пропало, Вор украл или родня Прокутила, прогуляла - Всё ты взыскивал с меня. Днём томился я от жара, Ночью я дрожал как псих. Дезертир от комиссара, Сон бежал от глаз моих. Лет четырнадцать за дочек, Шесть ишачил за кобыл. Я служил тебе рабочим И колхозницею был. Мухина трудяги образ До конца не просекла: Молот, серп... а где же обрезь - Скотовода в дело вклад? Эту славную триаду Надо бы лепить с меня, Ты же как комбат награду Десять раз переменял. Ты б без Господа завета Обобрал нас догола, Шли б мы голые по свету В чём нас мама родила. Есть причина, что не тронул, Нас оставил при деньгах - Испугался родословной, Ведь отец мой патриарх. Страх твой перед Исааком Посильней иных богов, Потому на мне рубаха, А не савана покров". Ясно, коротко и верно Всё Иаков говорил, Разве что излишне нервно Горячился и грубил, Позабыл, что не от Хама Родословную ведёт И на дядю, брата мамы, Зря Иаков буром прёт. Был Лаван не хуже прочих Благородных из отцов: "Всё, что видят мои очи - Всё твоё, в конце концов. Эти дети - мои дети, От моих ведь дочерей, Что попалось в твои сети Забирай, зятёк, владей. Когда скроемся из вида, Как в тумане корабли, Не давай детей в обиду И целёхоньким вали. Дочерям не делай худо, Не жалей на них добра И не вздумай сверх, Иуда, Жён иных себе набрать. Человека между нами Нет, но видит Божий глаз - Месть его везде достанет, Руки длинные у нас". Вот такое откровенье Между них произошло. Дальше по обыкновенью Всё поехало, пошло - Из камней сложили гору, Принесли на ней обет. Жертвоприношенью впору Ели родственники хлеб, Ночевали. Злой как бука Раньше всех родитель встал, Дочерей своих и внуков На прощанье целовал Кого в щёчку, кого в лоб он, Всех гуртом благословил, Зятя, правда, не особо - Дядя зятя не любил. Как бы ни было, нам пращур Завещал нести свой крест - Дочерей растить обманщиц, Чьих-то будущих невест, Обожать и унижаться, Уступать, к исходу дней Внуков радостно дождаться И любить ещё сильней. Зятя гладила по шёрстке, Знать, фортуна-госпожа, Раз по лезвию прошёлся Ритуального ножа. Хоть Лаван скотов охочих Сам кастрировать любил, Но Иакова за дочек Без подлога отпустил, В смысле, не свалил на спину, Не сорвал на зяте злость. А кастрировать скотину Подложить тогда звалось. Мысли между тем летали: От отцовства отрешусь, До твоих, зять, гениталий Непременно доберусь. В своё место отвалился Свой настраивать наждак, Представителем меджлиса Подходящий случай ждать.   Глава 32. Что в имени тебе моём? Мысль в подкорке у нас формируется И приходит к нам как наваждение. Неслучайно, гуляя по улице, В подворотне мы ждём нападения. Предлагается если купить кирпич, И вопрос задаётся: не курите? - В грязь швыряется маска приличия И бежится легко без секьюрити. Ну, а если братишку вы кинули, Подложили свинью иль ославили, Будет виться над вашей могилою Тень убитого ранее Авеля. Шёл Иаков на стрелку барханами, Его встретили ангелы-ратники. Это место назвал он Маханаим - Ополчение Божьих охранников. К брату в землю Сеир шёл к Исаву он, Помним мы, к человеку косматому, Кто в гробу хотел видеть и в саване Первородства его узурпатора. Наважденье терзало: "Не курите? А потом по мордасам махалово... Вот бы где пригодилось секьюрити Из агентства охраны "Маханаим". Представители промысла вечного Урезонили б морду бандитскую, Ведь надеяться больше мне не на что, Лишь на сметку и счастье семитское". Первородство - оно штука лестная, Только больно порою кусается. Пред собою Иаков шлёт вестников, Сам к Исаву идти не решается. Передать приказал: Так скажите вы, Только без толкованья двоякого, Мол, послание мы донести спешим От раба твоего, от Иакова: "Я жил у Лавана и прожил доныне, Волы у меня есть, ослы, мелкий скот. Мои ублажать тебя будут рабыни, Ведь общий над нами витает Господь. К тебе обращаюсь я, как к господину, Что очень моя нежелательна смерть. Молю неустанно я Бога и Сына, Чтоб благоволенье твоё поиметь". (Простите церковники и атеисты За просьбу, направленную к небесам. А кто за спасеньем к Христу я обратился - То здесь не Иаков уже, а я сам.) *** Возвратились к Иакову вестники От Исава, послы Божьей милостью, Невесёлые с ними известия - Сам Исав на Иакова двинулся, Возбуждён предстоящею встречею Да и выглядит очень задиристо, Обещал быть не позже чем к вечеру, Человек при нём сабель четыреста. Испугался Иаков - отбегался, Отлюбился он и отпечалился, Приказал, чтобы встали шеренгою И на первый-второй рассчитались все. Разделил пополам всех людей своих И поставил стоять двумя станами. Перебьёт если стан один братец-псих, То хотя б половина останется. В транс привычный Иаков ударился, На коленях взывает о мужестве. И хоть я атеистом представился, Любопытно к молитвам прислушаться: "Глас праотца моего Авраама, Голос отца моего Исаака, В мире неверья, печали и срама Был я послушен тебе, как собака. Боже сказавший, родимую землю Крепче люби - к матерям не ревнуют, С неба упавшим словам твоим внемлю И на коленях целую родную. Но недостоин я благодеяний, Обетованных в плену у Лавана. Силой твоей прекратились скитанья, С посохом я у воды Иордана. На искушённого Богом пришельца Льёшь испытанья дождём непрестанным, Напополам разорвал моё сердце - Дом мой Господь разделил на два стана. Боже, избавь от руки меня брата Ты от Исава, спаси ребятишек… Быть убиенным сапёрной лопатой По возвращенью на родину - слишком. Вспомни, Господь, как песок расплодиться Мне обещал на закрайнюю волость…" (Здесь буду вынужден остановиться - Галиматью повторять не упёрлось. Там, где соседей корчуют с корнями, Земли чужие приносят на блюде, Может, я что-нибудь не догоняю - Что, а туземцы при этом не люди? Конквистадоры, устав от злодейств их, На ночь читали Святое Писанье, А поутру краснокожих индейцев В реках топили, в каньоны бросали. Сорта второго сплошь аборигены Для Иеговы ни кислы, ни сладки. Рылом не вышли, ущербны их гены Или какие ещё недостатки Он углядел с высоты положенья, Всех уверяя, что Сущий он самый? Если всё так, то зачем униженьям Люд он подверг со времён Авраама? И почему, если как говорится, Так уникален и так всемогущ ты, Мир не создать без насилья с убийством, Без передела земель и имуществ? Участи б я не хотел подвергаться Сфинкса премудрого с носом отбитым. На неприятности чтоб не нарваться, Лучше не ссориться с Богом семитов.) *** Глаз не смыкал до утра от бессонницы В ночь, что могла бы последнею выдаться, Думал Иаков: Уйти как от конницы? Сколько сейчас стоит толика милости Брата Исава? Жизнь интеллигенции Сколько потянет в глазах бесноватого? - Чтобы по форме купив индульгенцию, Мирно наследство прибрать Исааково. "Двадцать козлов, с ними козочек двести, Двадцать баранов и двести овец, Тридцать верблюдиц (а морда не треснет?) Пусть забирает братишка-наглец, Знает косматый, как брату он дорог… Десять ослов, с ними двадцать ослиц, Десять волов, коровёнок штук сорок Пусть угоняет в Германию фриц". Шлёт наш Иаков навстречу свирепому Брату Исаву скот, как на заклание, Коз и баранов с рабами отпетыми, Участь которых он знает заранее. Всем приказал соблюдать расстояние Между стадами, стоять и не рыпаться, Чтобы Исав, получив воздаяние, Начал подробностями любопытствовать: "Чей будешь раб, куда гонишь ты ярочек, Где, мол, надыбал добра, шут Балакирев?" Вы же ему: "Это будет подарочек, Всё для Исава от брата Иакова. Вот он и сам раб покорный твой следует, Гордость скрывает под рабской одеждою. Что ему встреча несёт, он не ведает, Но ожидает свиданья с надеждою". Разом Исаву в башку угорелую Ярость ударит мочой. Без раздумий он Зверем восстанет на брата и стрелами Изрешетит, дав свободу безумию. Сам налетит на раба чёрным вороном, В злобе начнёт обзываться по-всякому И, обознавшись, потом скажет в сторону: Да, облажался я с братом Иаковым. За поворотом другая с поклажею Группа ослов - с нею также поступится. Снова Исав без добычи окажется, Молча уже над убитым насупится. Но от подарков Исав не откажется. Так в колчане стрелы кончатся в скорости. Здесь во всём белом Иаков покажется И пристыдит неразумного в подлости (Ведь у него, как понять я сумел, Больше рабов, чем у братика стрел). *** Так Иаков тогда объяснял себе (Сам с собой он любил разговаривать): "Можно сжиться с повадками всякими, Если вовремя их отоваривать. Задарю я братка дефективного. Соблазнится халявным имуществом, И агрессии фаза активная Перейдёт плавно в вялотекущую". Сам Иаков, как мужу положено, Спрятал жён, сыновей за растеньями И остался один одинёшенек Приторчать со своими виденьями. И боролся всю ночь почти Некто с ним, С болевыми знакомый приёмами, Раз сустав повредил тазобедренный И оставил Иакова хромым он. (Удивляюсь - не в яму по осени, Не в экстазе со скользкой гражданочки И не с полки упасть довелось ему, Чтобы ногу волочь по утряночке. Нам свидетельством вся эволюция, Что во сне не такое случается. Не имею в виду я поллюцию - И седалищный нерв защемляется.) Сам Иаков сложенья не хилого (Мастерство тренировками точится) И со всею семитскою силою Он скрутил ангелочка-налётчика. Мандрагор, не иначе, натрескавшись, Проявил дух бойцовский и рвение, От задиры, посланца небесного, Получил-таки благословение. Здесь решили они познакомиться. Стал Иаков от Бога Израилем. Пусть зовут его впредь, как им хочется - По рукам с ангелочком ударили. "Самого-то как звать? Просвети меня, Извини, если в драке обидели…" "Что, Израиль, тебе в моём имени, Если ты надо мной победителем?" "Как вперёд идти с жилой надорванной?" Имярек успокоил Иакова: "Верой в Господа кто нашпигованный Посильнее безбожника всякого. Хоть болячками Бога достали вы, Но краснеть за твою не приходится". И доныне сыночки Израиля С уважением к жилам относятся. В Бога верующий по обычаю Жил не ест...Так Иаков прославился… (Я же думаю, с жилою бычьею И здоровые зубы не справятся.)   Глава 33. Взятка как благословенье Поднял голову Иаков, видит брата пред собой И четыре сотни с гаком, за него готовых в бой. Всех детей не для парада по ранжиру разделил: От рабынь - на баррикаду, от супруг законных - в тыл. Китель золотопогонный Гитлер-югант в бой ведёт И семь раз, как заведённый, до земли поклоны бьёт, Выходя навстречу брату. Тот Иакова - взасос. Целовались многократно и растрогались до слёз. Оба плакали, смеялись, обнимались без конца, В пляс, как водится, пускались, ламца-дрица-гоп-цаца. Хромоту свою Иаков в пляске той не ощущал (Зацепил его, однако, тот, кто ночью навещал), Отрывался до экстаза, раз Исав его простил И за двадцать лет ни разу не упрятал под настил. Сам Исав решил всё просто: нынче водочки попью, Хрен с ним с этим первородством, после как-нибудь убью. Лишь от брата отлепился, видит женщин и ребят, Заревел Исав ослицей: "Кто ещё там у тебя? Как мне помнится, ты ж вроде уходил от нас один, А вернулся при народе не последний господин". Отвечал Иаков: "Дети наш с тобой продолжат род. Бог дождями на рассвете окропил мой огород. Жить в согласии с Писаньем, край завещанный любить - Прорастёт наш прах цветами, если Бога не гневить". К небу взгляд подняв умильный, сам он Бога не гневил, Про цветы не о могиле - о потомстве говорил. Две рабыни жмутся к папе, с ними дети подошли, По законам Хаммурапи поклонились до земли. Следом Лия, её детки, семь поклонов бьёт Рахиль, С ней Иосиф с табуретки подаёт отцу костыль. (Наблюдение проверьте - только выдался успех, Тот, кто дальше был от смерти, к власти будет ближе всех.) Задался Исав вопросом: "Что за множество скота Мне встречалось носом к носу? Я считать его устал". Так сказал Иаков: "Дабы твою милость обрести, От меня прими хотя бы то, что встретилось в пути". "Нет - сказал Исав-братишка, я польщён и поражён. Для меня и это слишком, что ты сам сюда пришёл, Жён привёл, рабынь дебелых, Валлу, Зулю, Гюльчатай..." Сам оставшиеся стрелы в колчане пересчитал, Свой убыток подытожил и весьма расстроен был. Стрелы были подороже, чем убитые рабы. Был Исав во всём конкретен, на охоте одичал, Каждый раз, кого б ни встретил, он хватался за колчан. Наседал Иаков ближе, опираясь на костыль. "Скот возьми, а то обижусь, или я не Израиль?" Спорили, но как-то слабо. Удалось весь скот всучить. Принял дар Исав-брат, дабы костылём не получить. Блеют радостно отары, что отдал Иаков наш Зверолову, как подарок, проявил подхалимаж. (Осуждать его не буду, хоть не верю в чудеса, Сам неведомо откуда различаю голоса, Что судьбу страны пророчат, нос суют в чужой кисет. Где особенно из прочих выделяется акцент: "Что коррупция есть плохо, кто про это вам сказать? Даже в древняя эпоха целый мир на ней стоять". Ратуя за справедливость, свой спою я взятке гимн, Чтоб стократно возвратилось всё, что отдано другим. Взятку представлял когда-то, как законный ваш улов, Мэр Москвы от демократов грек и взяточник Попов Гавриил, но не архангел. Был за ним один грешок - Много кушал в одну харю, и сожрал его Лужок. Видим мы с начала мира: страсть к наживе, круче чем Все злодейства у Шекспира, главный будет казначей. Взятку, как благословенье, хоть откатом назови. В ней я вижу проявленье самой искренней любви, Избавленье от мытарства, сутолок, очередей… В коррумпированном царстве нет признания сильней, Чем в обёрточной бумаге спрятанный аккредитив. Пьют коньяк Отелло с Яго, Дездемону позабыв. Над закуской мавр хлопочет, не в крови его рука, Ведь пришёл гость не с платочком, а с бутылкой коньяка. В департаменте Джульетта на приём Ромео ждёт, Когда милый документы к ней на подпись принесёт. Офис пуст, все в магазине, в кабинете ни души... Милый в мусорной корзине акт признанья совершит, Зелень ей подарит лично или спрячет под сукном. Для влюблённых так привычно за любовь платить добром. Чувств одних бывает мало. Если вскроется обман, То закончится кошмаром кабинетный тот роман. За любовь, как говорится, невозможно не платить… И покинет поц столицу на три года лес валить. Ла́вы*, говорят, не пахнут, только светятся в ночи. Садануть бы в область паха да в параше замочить Подлеца, кто эти деньги в ультрафиолет макал, Милых оторвал от неги, на фуфле упаковал. К тем безжалостны законы, кто со взяткой сел на мель. Проколовшимся влюблённым нары - брачная постель, Да и то по одиночке. А в тюряге в гуще масс Мусора - ещё цветочки, педик - ягодка у нас. Под щемящий звук засова тот, любовь кто вымогал, Нехорошим вспомнит словом тех, кто кодекс принимал Наш российский уголовный, в просторечии УК. Мало дали безусловно в Думе той, наверняка. В час, когда Христос-спаситель призывал всех быть добрей, Вышел думский небожитель на минутку из дверей, Пропустил голосованье. Без него ошиблась власть… Где написано в Писаньях, что нельзя под скатерть класть? Прокололись депутаты, не ввели откат в закон. Даже Счётная палата понесёт потом урон. Что за жизнь, когда оковы ждут за взятку иль тюрьма? И работают Поповы, извините, задарма. Тайну страшную открою: кто поел баланды всласть, Тот копытом землю роет самому во власть попасть. Там писать свои законы будет он с братвой иной, Чтоб зелёной пышной кроной крышевать народ блатной, Из УК убрать статейку, по которой срок тянул И на лагерной линейке от работы увильнул. Не с того ли наши стоны, что в согласии с жульём Мы давно не по закону - по понятиям живём? Где ответ найти не просто - Книга Книг в подмогу нам)… Мы же с высоты вопроса возвратимся в Ханаан, Где сказал Исав: "Всем миром поднимайтесь и за мной". Словно был он конвоиром иль заведовал тюрьмой. Что убьют их непременно, знал Иаков и при том Хромоту свою отменно компенсировал умом. Отвечал Иаков зрячий: "Мои женщины нежны, Скот мой мелкий, но родящий - остановки им нужны. А иначе жёны охнут, мой рассохнется костыль, Скот уставший передохнет и попадает в кусты". Не спешил Иаков хромый угодить в чумной барак И на просьбу гнать до дому говорил Исаву так: "Сам ты словно скорый литер поспешишь раздуть пары, Тронешь Лениным на Питер гнать дворян в тартарары, Вдаль рванёшь, сжигая шины, мёртвого осла добить, Гнёта старую машину на новейший брэнд сменить. Я ж с неспешными стадами за тобою, командир, Через день приду задами в резиденцию Сеир". Ощутил Исав угрозу - что-то здесь браток финтит. Ничего, с таким обозом далеко он не свинтит. - "Дам тебе людей немного, с ними весело идти. Не собьёшься, брат, с дороги, обойдёт тебя бандит". - "За заботу, брат, спасибо, для охраны нет нужды. Мои женщины спесивы, чужаки им не страшны. Недруг нас не обездолит, за себя мы постоим, И на всё Господня воля, путь наш неисповедим". Стоило лишь удалиться от Исава, враз затем Путь Иакова сменился из Сеира на Сихем. От Исава укатился Колобок, но между строк Видно в Книге: откупился от косматого браток. Может, прав был с мордой гладкой не архангел Гавриил Грек Попов, когда про взятку с уваженьем говорил? Вклад в коррупцию огромный внёс... Но был один грешок, За который, как мы помним, проглотил его Лужок. Греку не в пример Иаков мог делиться, не пищал, Не был жаден, как собака... Ничего, не обнищал. На земле на Ханаанской прикупил он поля часть. Всё нештяк, когда б не хамской оказалась сына страсть Самого царя Еммора Евеянина… Маршрут Приведёт нас в край, где скоро мы услышим: наших бьют. * Лавы - доллары   Глава 34. Поголовное обрезание и резня в Сихеме Дина, Лии дочь от Иакова, От отцовских ушла дверей. Все доверчивы одинаково, Что касается дочерей. Им узнать бы, как одеваются, Крепдешин в моде, гобелен? До каких частей прикрываются - По лодыжки иль сверх колен? Выйти в маечке обчекрыженной В город можно иль оплюют? Не прикроешься - так бесстыжая, Скроешь лишнее - засмеют. Помышленья вполне невинные, За такие в ад не попасть. То ли дело мужи былинные - Им бы выпить да что украсть, А увидев девицу стильную, В рог бараний скрутить и взять. Что мужчины - всегда насильники, Не мешает подружкам знать. Вызывающе и забористо Водят скромницы хоровод, А отбившихся за заборами Ловит, тискает всякий сброд. Петь бы Дине свои страдания, Но увидел её Сихем, Сын Еммора, бишь Евеянина… Впрочем, редьки не слаще хрен, А тем более, хрен не Гамлета, Даже если наследный принц. В невеликих совсем летах он был, Но уже полюбил девиц, Не страдал половым бессилием, Не пахал он и не бухал, С праздной жизни свершил насилие - Взял он Дину и с нею спал. Полюбил он её несчастную, Жар особый зажгла в крови. (В этой жизни встречал не часто я, Чтоб насильничать по любви, Но, похоже, кому что нравится.) Этой Дины я не пойму - Прилепилась душой красавица К обладателю своему. Счастье двух молодых внебрачное Отравило другим житьё. В положенье неоднозначное Ввергла Дина своих братьёв. Вряд ли думал Сихем о братиках, Когда Диною обладал. Точно знаю - в той акробатике Он по пальцам их не считал. Темпераменту его южному, Страсти жгучей предела нет, А умел бы считать до дюжины - Жил бы мирно, как финн иль швед. Сам Иаков о том бесчестии До вторых петухов узнал, Но до срока, хитрющий бестия, Даже вида не подавал. Лишь когда сыновья обедали, Возвратившись с полей к пяти, О печали отец поведал им, Чем испортил всем аппетит. О бесчестии рода вспомнили, Встрепенулись все как один, Дулись так, что застёжки лопнули На могучей братьёв груди: "Опозорили нас намеренно. За бесчестие, кровь и боль Отомстится Сихему всемеро..." (По количеству актов что ль?) Обещал Сихем Дине - женится, К ней в семью засылал сватов. А иначе, куда он денется, Слишком много у ней братьёв. У Сихема отец умнее был, Сам пришёл, не прислал посла: "Друг, Иаков, не сделай мерином Молодого ещё осла. Прилепился душой он к дочери, Так отдай ты ему скорей Свою Дину, забыв про очередь Из других твоих дочерей. Породнимся родами славными. Всех вас примет моя земля, Распахнутся навстречу ставнями Золотые её поля. Заложу вам кусочек родины, Получу за неё вполне. Где всё куплено, перепродано, Не бывать мировой войне. Обойдут нас её лишения, Тяжела у всех войн пята. Власть имущего прегрешения Индульгирует капитал. Позабудем про экзекуцию, Отойдём от привычных схем. Буржуазную конституцию Вам подпишет монарх Сихем. Промышляйте скотом и дичью вы, В помощь вам лук, колчан и плеть. Впредь Сихемово неприличие Мы сумеем преодолеть, Не допустим раздора лютого, Извиним молодую кровь. Как спасательный круг распутному Окольцованная любовь. Неужели, держась приличия, Молодых мы обокрадём, Отживающему обычаю В жертву счастье их принесём? Назначай же большое самое Отступное, пресечь раздрай, Перетри все вопросы с мамою, Но девицу ты нам отдай". Отвечали сыны Иакова И лукавили наперёд: "Дочь не можем отдать за всякого, Кто бесчестит наш славный род. Лишь подвергшийся обрезанию Может наших сестёр того, А не то, извините - Азия, Можем мы самого его…" (Врал Иаков со всей семейкою. Миллионы и там, и тут С раскрасавицами еврейками Необрезанными живут. Детям их не страдать от шпателя. Но когда "лучше всех" припрёт, Им, евреями став по матери, Всё равно как продолжить род. Для расстройства не вижу повода, Маме я извиню обман, Если сын юдофоба Свободы Вдруг окажется Либерман.) Совершив над собой усилие, Отойду от любимых тем, Возвращусь вновь к тому насилию, Что случилось в земле Сихем, Когда Дину (хоть ей понравилось) Принц наследный слегка имел. Её сродники не бесправные Учинить хотят беспредел, Выдвигают царю условия: "Породниться желаешь коль - Обрезанию поголовному Ты подвергнуть тогда изволь Пол мужской, до писульки с маковку Проведи через наш обряд"... (Был бы я хоть на миг Иаковом, То добавил бы за ребят: "Если есть феминистки низкие, Что хотят дочерей моих Обесчестить полуредисками - Обрезайте тогда и их. Ну, а если природа-матушка Не дала им, что сечь пока, Отсечение плоти краюшка Вы начните с их языка". Впрочем, хватит скабрезных вольностей. В зоологии я прочёл, Что язык у гюрзы раздвоенный, Обрезанье здесь ни при чём.) Мы ж послушаем, как доходчиво Без вмешательства сапога Могут те, кого знать не хочется, В свою веру склонить врага: "На великой земле Израиля Нас завидная доля ждёт, Породнённые обрезанием Мы составим один народ. Не желаете быть едиными И обрезанными - тогда Забираем обратно Дину мы, Покидаем вас навсегда. А Сихема, мальчишку подлого, За насилие Аз воздам, Мы подловим, мешок на голову И с булыжником в Иордан". Те Еммору слова понравились. Охватила Сихема дрожь - Чтоб с любимой дела поправились, Самым первым он лёг под нож. Епитимию, не возмездие Выбирает из двух он зол - Чем в мешке держать равновесие, Лучше милую за подол. Сбросив плоть, духом он возвысился, Встал с Петраркой в одном ряду. Уважаемым стал немыслимо За решимость в своём роду. Царь Еммор вышел перед городом, Агитирует: "Господа, Предлагаю с другим народом я Породниться нам навсегда. Не враждебен нам по эстетике, Неизбывен он, как Чубайс В энергетике, в арифметике Как Магницкий он и Лаплас. Его дочери не бесстыжие, По доступности в самый раз. С виду персики они рыжие, А распробуешь - ананас. Не арабы, не фарисеи мы, Но вблизи Иорданских вод Бесконечными одиссеями Обеспечим мы им приплод. Не для нас ли стада, имения Их и прочая лабуда? Провидение им намерило Жить до Страшного аж Суда. До явленья судебных приставов, А набег их неотвратим, Земли, реки, поля и пристани Подороже им продадим. Обещаньями и кадастрами, Всем, что нищим Господь подаст, Пусть владеют сыны мордастые, Не забудут они про нас. Жить нам дальше одной общиною И пахать на один общак, Им мочу продавать ослиную, Наше дело - растить табак Да речами сорить помпезными. Наша карма - пройти обряд. Быть нам впредь, как они, обрезаны. Будем делать, что говорят. То, что клали на всё до этого, Мы положим теперь под нож, Жить научимся не приметами, Во спасение примем ложь, Медный таз обведём мы кантиком (Не накрыться, а плыть в грозу), Мудрецов своих за Атлантику Отошлём в медном том тазу. Нашпигуют их там премудростью. Фаршированные грачи Возвратятся назад - от глупости Неразумный народ лечить. Предлагаю сватами, сватьями С тем народом сойтись в момент. За спасение ваше ратует Ваш оранжевый президент". На Майдан люди выходящие Поддержали во всём царя И Сихема его гулящего (Позже выяснится, что зря). Обрезание ритуальное Завернуло всех в букву Зю, Превратившись не в виртуальную, А в реальнейшую резню. Третий день мужики в болезни все, Не выходит у них пис-пис. Может лишнее что отрезали - Каждый думает, глядя вниз. А два сына-козла Иакова, Симеон, Левий (не Матвей) Налетели, мечами брякая, Как когда-то Батый на Тверь. На больных обнажили лезвия, Порубили всех, как кули. Феминистки, что не обрезаны, Мало чем здесь помочь смогли. При мечах отморозки смелые Взяли тёплыми вожаков И, как многие после делали, Перерезали мужиков. Скотоводу, как конопатому, Не составит труда убить. Чтоб на деда пойти с лопатою, Даже рыжим не надо быть. Край Сихем как старик преставится. (Отдыхает Чубайс пока, Ему случай ещё представится Бить лопатою старика.) Дина плакала от бессилия, Затыкали братья ей рот: "Не тебя твой Сихем насиловал, А бесчестил наш славный род". Хоть кого приведёт в бесчувствие Тот убойный их аргумент. Надоело братишкам буйствовать, Поостыли они в момент, Совершили свои моления, Бога вспомнили, а затем На великое разграбление Обрекли городок Сихем. Из домов норовят всё вынести, Дерзкий свой совершив налёт. Кто помельче выходит с примусом, Покрупнее - тот мебель прёт. Как случилось им смародёрничать? Обрезанье тому виной… (Неприлично мне даже ёрничать Над поруганной той страной. Не обидеть её - мой умысел, Есть из миски ей лубяной. Металлическая посуда вся До тарелки вплоть жестяной Вся на пункты уйдёт приёмные За барышников интерес, А на новую братья Чёрные Взвинтят цены аж до небес. Что умеют те братья Чёрные, Дерипаски и прочий сброд? - Алюминий красть эшелонами Да бурдою травить народ. Лишний раз с той бурды не пукнется. На просторах родной страны Чем ещё мужикам аукнется За приспущенные штаны? Как они отомстят за подлости, Счёт кому предъявить должны? - Говорить о том не приходится Перебили их пацаны.) Скот и женщин в поля повывели И предали сыны костру Всё, что слышало или видело, Как бесчестили их сестру. Над народом глумились, грабили, Испражнялись в чужих домах. Но напомнил рассказ про грабли им Опечаленный патриарх, Так сказал Симеону с Левием: "Возмутить вы меня смогли, Ненавистным вовек вы сделали Наше семя для всей земли. Хананеи и ферезеи враз (Слишком мало у нас людей) Соберутся здесь и рассеют нас По просторам чужих полей. Кто в Америке, кто в Бердищеве - Обретут беглецы свой дом. По диаспорам их ищи-свищи, Собирай всех назад потом Под единым крылом Израиля... Нападая на подлеца, Не насильнику ниже талии Саданули вы, а в отца Угодили своим булыжником, Опозорили род в веках. Как с жестокостью вашей выжить нам, Если всем мы внушаем страх? Не очистимся ни Кобзонами, Ни Рошалями мы. От нас Люди прятаться за подзорами Станут, в ужасе под палас Залезать, убегать с пожитками, Задыхаясь в густой пыли. Это всё, что кровавой выходкой Вы добиться, сыны, смогли. Вероломство, коварство прочее И мздоимство - нам будет знак… Говорить про таких не хочется, Опозорили род в веках. Будет время, по вашей подлости Перепортят нам всех девиц На погромах в черте осёдлости В стороне от больших столиц. Под дождливою непогодою Зреет ягода в стороне. Вырастает она Ягодою И плодится по всей стране Пьяной ягодой голубикою. Под кустом прикорнул народ, В ежевике Ежовы сикают, А народ открывает рот. Не мочи - крови недержание Выпадет в том краю росой. В наказание по державе всей Смерть пройдётся слепой косой. Может, если б не ваши мерзости, На просторах чужой страны, Не загнулись бы в неизвестности Богоизбранные сыны. Пылью лагерною не сгинули б Те, прославить кто нас смогли, Под плитой не нашли б могильною Свой конец на краю земли Мандельштам, Мейерхольд и прочие. Бесконечен убитых ряд. Кто же выдал вам полномочия Отнимать жизнь у всех подряд? Вам монетою стал разменною Обрезанья святой обряд, Ритуал с алчностью презренною Вы поставили в один ряд. Не избегнет мир наказания, Не минует оно и нас, Вы священный акт обрезания Обратили в кровавый фарс. Превратили вы в провокацию То, что свыше досталось нам..." Вот такую тогда нотацию Патриарх прочитал сынам. Со смущёнными братья лицами Задавали вопрос простой: "Допустимо ли как с блудницею Поступать с нашею сестрой?" Вот пойми теперь, чему учит нас Сей библейский апофеоз - Век живи, век терпи и мучайся Иль, не думая, сразу в нос? Глава 35. Женщину иметь чужую - что взломать закрытый сайт Бог сказал Иакову: "Встань, пойди в Вефиль. Здесь с аферой паховой ты поджёг фитиль. Тех, кто норм этических выдержать не смог, От проблем этнических не спасает Бог. Акт святой, дарованный в знак моей любви, Со своим народом ты вымазал в крови. Приобрёл известности сей Сихемский шлях, Вызревает ненависть на его полях. Многим поколениям жать её плоды. Уводи немедленно племя от беды, А потом торжественно, Яков-Израиль, Ты построй мне жертвенник в городе Вефиль". *** От иных шагов неверных впредь домашних уберечь, Сам Иаков благоверный перед ними держит речь: "Слуги вы мои и дети, наломали же вы дров, Приносите же, не медля, вы ко мне чужих богов, Что в неведенье незрячем вы награбили тогда, И от мерзости смердящей очищайтесь, господа". Дети малые покорно возвращали свой улов Тот, что спёрли мародёры из разграбленных домов, Что предметом поклоненья почитал абориген. Как мадонн изображенья - бабы, груди до колен. Облик женский извращённый лучших чувств не возбудит. Идол, в вепре воплощённый, вере правильной вредит. Если древние тотемы вызывали мерзость, страх, То с чего тогда на ведьм тех ополчился патриарх? Нет иным богам прощенья - так Иаков говорил. В деле веры очищенья в глубине души он был Инквизитором отменным, как Лойола, брат Игнат, Тот, что ложь возвёл с изменой в охранительный догмат. Цель оправдывает средства у любых, похоже, вод. Нету высшего блаженства, чем врага пустить в расход. Дух сроднил хромцов суровых, а не только хромота. Чтил Иаков Иегову, а Игнатий за Христа Столько всем доставил муки, стольких вдов довёл до слёз, Что с досады только руки на кресте развёл Христос. Патриарх Иаков древний не сжигал и не травил, Но Сихемские деревни от икон освободил. Как знамёна на параде над поверженным врагом, Доски ценные в окладах отправляются на слом. На чужие убежденья у отца душа горит. Мест нездешних уроженец контрофакт бульдозерит, Собирает в кучу грубо сей безбожия тотем, Предаёт земле под дубом рядом с городом Сихем. Недобиток от народа, пережившего налёт, В стороне стоит поодаль, наказанья свыше ждёт. "Над иконами глумиться, святотатствовать нельзя, Разом может расступиться под безбожником земля. За крушение святыни, дорогой для этих мест, Ждёт Иакова отныне ужасающая месть. Не кончаются беспечно Валтасаровы пиры, И лететь ему, конечно, вниз башкой в тартарары" - Думают аборигены, видя фетишей своих. Кровь не движется по венам у оставшихся в живых После местной Холокосты, что Израиль учинил, А теперь ещё их доски, символ веры, осквернил. Сорвалась луна с орбиты, застучал её шатун - То сихемцев недобитых бьёт от страха колотун, Ждут, как патриарха скрючит резь от колики в боку. Из земли восстанут крючья, в ад отца поволокут. Не в припадках эпилепсий организм его даст сбой, То Иакова за пейсы чёрт потянет за собой. А сумеет зацепиться он подтяжкой за алтарь, За подмогой обратится, как не раз бывало встарь, К Иегове, Саваофу, или как Его зовут - Тоже будет катастрофа, мир погибнет в пять минут. Духи предков возмущённых, свой устроят катаклизм. Ну, не нравится им тёмным светлый тоталитаризм. Не желают духи что-то всей роднёй идти в гарем. На единый высший тотал свой кладут они тотем. Бог на наглость возмутится, всемогущ Он и суров, И как следствие случится на земле война богов. Крестоносцы, паладины к ним придут, коля, рубя... (Я ж для полноты картины чуть добавлю от себя. Духи - это наши страсти, что на части сердце рвут. Снимет боль Христос причастьем, самого его распнут. Каждый день кто не покойник поднимает мощи в бой, Даже ночью нет покоя от войны с самим собой. Слаб душою и недужен, знать, что он не одинок - Человеку фетиш нужен, благоденствия залог. Помогает символ веры нас ввергать в самообман: На Луне флаг Тамплиеров, Чёрный камень мусульман, Профиль, выбитый на скалах, с головы любимой прядь И другие причиндалы - смысла нет перечислять Фетишизма отголоски, даже в нас они сильны. Ждём, давно уж не подростки, окончания войны Той, что сердце рвёт на части, разгоняет нашу кровь. Снимет боль Христос причастьем, в край, где царствует любовь Пропуск выпишет страданьем, всех несчастных в суете Обнадёжит, в назиданье сам повиснет на кресте.) А пока тех лет невежи, суть языческий народ, В страхе пестуют надежду, как Иакова припрёт. По понятиям житейским подошли ему кранты… Но свернул бивак армейский, и опять прогнал понты Патриарх, умён однако, просто восхищаюсь им - Как никто умел Иаков выйти из воды сухим. Споро выстроил в колонны жён, детей, рабов, стада. Маршем двинулся Будённый на другие города. Перед ним в великом страхе расступились все окрест, И ушёл в своей папахе патриарх из этих мест. Страх Господень средь бегоний так сковал Сихемский шлях - Самый дерзкий о погони даже и не помышлял. Патриарх своих бандитов в Ханаан - ура, гип-гип… За убитых сихемитов не один баран погиб. Над жаровней дым клубился, в небо уходил винтом. Бог к Иакову явился депрессивный снять синдром. Основанья были вески, чтобы горькую запить, Ведь кормилица Ревеки приказала долго жить. Уважали люди старость и ведуний вместе с ней, А кому пожить осталось с Гулькин нос - ещё сильней. Птицы бабушку любили и печалились из дупл. Где её похоронили, Дубом Плача назван дуб. Там Иаков пил и плакал, так кормилицу любил, Вспоминал её Иаков и ещё сильнее пил, Проклинал чужие роли - он актёр, а мир театр. Здесь ему на место ролик вправил Высший психиатр, Дал ему благословенье, обещал всему приплод - И скоту, и поколенью, что из чресл его придёт, Жить до смерти напророчил. Как старуха Изыргиль Снял с Иакова Бог порчу - стал он зваться Израиль. Богу памятник воздвиг он - возлияние, елей… Гонят прочь, как скот на выгон, обстоятельства людей. Всем семейством из Вефили уходили с той земли. Приключились у Рахили схватки, знали бы - не шли. Роды проходили тяжко, крупным оказался плод. Вся измучилась бедняжка, знать, сказался переход. Нелегко сидеть натужись, когда всё болит, горит, На седле трястись верблюжьем том, где идолы внутри Те, что скрыла от папаши, предварительно украв, Собственному мужу даже ничего не рассказав. Повивальная бабуля спеленала молодца, Что причиной стал мамули наступившего конца. (Будь сегодня - подлечили б, на другом конце земли К чему надо подключили б, но несчастную б спасли. Мир не знал ещё скрижалей, бормашиной не дрожал, В муках женщины рожали, как Господь им обещал. В медицине ни бельмеса не рубил ещё народ. Где-то всемогущий кесарь сёк, но только не живот. Не вредить - не знали клятвы, не родился Гиппократ. В консультации бесплатно обращались все подряд Кроме женщин, что носили глубоко под сердцем плод. Так инструкции гласили, что Минздрав наш издаёт. Гнали пришлых за ворота те, кто правила сложил - З.У. Рабов, сын Аборта, и другие типажи.) За Сихем тот, не иначе, духи отомстить смогли, И попала под раздачу манекенщица Рахиль. Чем она-то виновата за козлов ответ держать? Может, просто узковаты были бёдра, чтоб рожать? Бедная в предсмертном стоне в радости, что вышел сын, Нарекла его Бенони, а отец - Вениамин. Поминай Рахиль как звали. Принимает душу Бог. Свой Иаков, бишь Израиль, оплатил последний долг: Отпевание, молебен, над могилою гранит… И доныне в Вифлееме этот памятник стоит. (Экскурсанты бродят сонно, фотографии уж нет - Кто-то для аукциона спёр священный раритет.) А Иаков вновь в дороге, неслучайно - вечный жид. То ли волка кормят ноги, то ли от кого бежит Неусидчивый Изра`иль. (Израи`ль он, может быть. Как его в то время звали, Горбачёва что ль спросить? В ударениях ударник, преподобный Михаил Так по мы`шленью ударил, что державу развалил. Видом мягок, человечен, провидением ведом, Неслучайно он помечен мозго-черепным пятном, Но внушаем, чем отчасти поживился Люцифер, Объявившись в ипостасях ЦРУ и ФБР.) А в то время небывалый вышел случай (иль случа`й) - Побывал Рувим у Валлы разделить её печаль По потерянной хозяйке, по Рахили. Ведь была Безупречною служанкой, помогала чем могла, Сыновей рожала даже по приказу госпожи, А иначе как прикажешь благосклонность заслужить Мужа - только сыном, внуком… (Род Иакова храним)… А теперь к её услугам обращается Рувим. Кровь горячая взыграла, как отцовская точь-в-точь, И с наложницею Валлой согрешил сын в эту ночь. Брать наложницу на чресла можно, сколько хватит сил, Если ты срамное место в полной мере оплатил. Но наложница та Валла не Рувима, а отца. Зрела почва для скандала и изгнанья молодца. Посмотреть иначе можно. Срок приходит всё отдать - Начинай, отец, с наложниц. Извини, подвинься, бать. Донесли в момент папаше, как проштрафился сынок. (То, что там случилось дальше, я читаю между строк. Не убил отец балбеса, уступил сынку кровать. Не должно святое место слишком долго пустовать. Осуждая, не сужу я, но одно могу сказать: Женщину иметь чужую - что взломать закрытый сайт, Инфицированным мерзко спан в компьютер занести И лечиться у Касперских, вирус выловив в сети. Своей мерзости хватает, чтобы ждать с чужих земель. Потому не открываю в паутине свой E-mail. Непоследователен очень - вышел в сеть за пять минут, И теперь всяк, кто захочет, мой курочит тяжкий труд. Я печалиться не стану, у меня претензий нет. Всем на свете графоманам графоманский шлю привет. Супер Дунская Елена ясно мне дала понять: Графоман с меня отменный, ни прибавить, ни отнять. Я ж ничуть не огорошен, ведь талант её велик. Из-за пазухи не брошу камень я в её цветник. Вам, Елена, жизнь богемы, почитатели, стихи. Ваше дело - хризантемы, наше дело - сорняки. На поля моей державы гербициды вам не лить - Всех сортов бывают травы, не всем лютики любить. Патриархам не по вере воздаю я - по делам, Хоть от ваших в полной мере получаю по мордам. Графоман с меня отменный, ни прибавить, ни отнять. Гнать таких под зад коленом... Ну, да нам не привыкать.) А тем временем в Хевроне вновь братьёв судьба свела, Где Иаков той порою оказался по делам. Испустил дух общий предок Исаак, при нём добра… Случай, вам скажу, не редок - сыновей вокруг собрать. Смерть оплакать Исаака все примчались на парах. Лет сто восемьдесят с гаком прожил этот патриарх. По тем меркам даже хило, до двухсот бы мог пожить. На две жизни нам хватило б, если срок тот разделить. (Задаюсь вопросом вздорным: На что жили господа И на пенсию как скоро уходили в те года? Лет, наверно, с девяноста, если жили до двухсот. Ждать прибавки до погоста не любому повезёт. Всем евреям и арабам пенсионный срезать срок Мог мифический Зурабов, а сегодняшний не смог. Поумерим возмущенье, ведь удел его таков - Быть козлом для отпущенья всех правительства грехов. Всю вину (когда клин клином) на него смогли свалить, Нагрузить до ватерлиний, вместе с баржей утопить). К Исааку мы вернёмся, как там мёртвому? Лафа… С ним обычай первородства смысл утратил, это факт. Жизнью в меру насладился, жил достойно по уму И в итоге приложился он к народу своему. В пломбированном вагоне груз ушёл на небеса. Погребли его в Хевроне сын Иаков, сын Исав. Отпевали батю в Мамре… (При сегодняшних делах В Киево-Печерской лавре оказался б патриарх. Люди вышли бы на площадь, охраняли б в Раде гроб, Чтоб не получили мощи апельсином прямо в лоб. Москали до дому тягу дали бы в один момент. Принял бы свою присягу щербоватый президент, Поцелуем приложился б до оранжевых мощей И в момент освободился б от навязчивых прыщей. Не о те он тёрся доски, потому не помогло. Зря, выходит, Березовский на него извёл бабло. Пацаны в любом подвале (президент здесь ни при чём) Заусенцы на металле удаляют кирпичом. Как ребята чистят лица, не дождёшься от врача. Не случайно говорится, морда просит кирпича. Знаменье я вижу свыше, православный атеист: Путь укажет, как всем выжить, только тот, кто ликом чист). Мы ж политикой не станем беспокоить мёртвых прах. Где-то там за небесами спи спокойно, патриарх.   Глава 36. Зря косматого обидели В Ханаане Исав Исаакович Жил безвыездно, был богат И радушен, словив Иакова, Не убил, а напротив рад Был он брату единоутробному. Лишь однажды смог обойти Прохиндея он беспардонного На коротком своём пути Из утробы. Крик доисторический Маму бедную оглушил, А Иаков, боясь панически, К свету яркому не спешил. Но и это своё преимущество Прогулял Исав, уступил, Жил, не мучаясь, как получится, Спал под небом в глухой степи, Прикрываясь одной лишь попоною, В головах - лук, колчан и плеть. Даже двух лесбиянок жёнами Он позволил себе иметь, Презирал родовые условности. (Не введу вас в обман, друзья, Про некрасящие подробности Из контекста додумал я.) По своей первозданной увечности Зуб не чистил и рук не мыл, Но за запах костра, беспечности Был особо папаше мил. Правда, с мамкой слегка не заладилось. За Иакова, за сынка Вероломно она позарилась На достоинство старика. Улучил брат Иаков мгновение (Так сыграл - не научит МХАТ), Скрал отца он благословение. Благо, папа был слеповат, Не нашёл патриарх смолы с перьями, Часом позже обман раскрыв … (Лохотронщики на доверии От Иакова - как нарыв.) Брат Исав - человек дикой жуткости, Нравом вспыльчив, весьма космат - Был уступчив, но не по глупости, Коим выставил его брат. Брат Иаков, на ощупь весь гладенький, Источал благой аромат, Но по замыслам был он гаденьким, А по выходкам - подловат. У библейских времён на обочине Хитрость облачена в гранит. Сказки кто изучал восточные Про жестокость их подтвердит. В них старушек насилуют с радостью, На престоле сидит бандит… (Парадокс, но ущербных грамотность Добродетели лишь вредит. Может, рано тусню из "Метелицы" Научила читать страна?) Если нынче такое деется, Что найдём мы в те времена? С восхищеньем взирают на жуликов Малахольные сопляки, А деревья, приют для путников, Лишь пустили свои ростки. Скот питался остатками щавеля, У баранов трещали лбы. Земля странствия не вмещала впредь Всех желающих на ней быть (Как сказала бы очень известная, Образованная зато Света, трижды деликатесная - Я про землю, а вы про что?). Марсельеза с полей не доносится, Но взорвётся народ в момент, Слишком много когда накопится Пастухов на квадратный метр. (Змей-Горыныч, враг, пьёт и не лечится, Всё терзает свою гармонь. Спирт внутри, как в реторте, плещется, Разжигает в душе огонь. Срок придёт, когда лёгкими полными Пламя выдохнет Макашов, И попадают опалённые Воробьи со своих кустов.) А пока в тех степях за околицей В Палестинских краях глухих Всё сильней меж собою ссорятся Первобытные пастухи. Уступить кто-то должен и бросив всё В незнакомую даль уйти. (Крепостные бегут по осени, Юрьев день им как свет в пути. Пожелаем мы им с их Прасковьями Из постылых свинтить дверей.) Но могу ли сказать такое я Про Исава, отца царей? Не юродствую, но в благородство я, Не поверю, не тот типаж. Видно, липовый первородства акт Снёс Иаков в их арбитраж, Тоже купленный и перепроданный. Почему так Исав космат, Докопался, гад, обнародовал На косматого компромат. Скотоложством продажные олухи Прессанули, наверняка, Щелкопёры-политтехнологи Ухандокали мужика, Написали про брак с хеттиянками И как лыко вплели в строку То, что были те лесбиянками, А Исав при них наверху. Однополые все отношения Бог рассматривал как позор, Гормональные отклонения Препаратом лечил "Гоморр". (Это нынче срамную дав трещину, Мир в неё с головой залез. Секс-меньшинства, как братьев меньших, мы Любим силами СПС. С ними "Яблоко", хоть в белых тапочках, Но в обиду своих не даст. Говорят, кстати, в гузку яблочко Для пикантности в самый раз. Мы Исава простим заблуждения, Ведь законы он не ваял, И вопрос семьи разрушения В Думе был не в кустах рояль. Не приказ, а скорей суждение Затерялось в глуши веков - Деградации, вырождению Подвергать страну дураков.) В референдуме на отделение Были собраны голоса И в кампании с отселением Проиграл, как всегда, Исав. Собирает Исав сыновей своих, Жён берёт, с ними атлас стран, И от происков прохиндеевых Покидает свой Ханаан. Прочь уходит долой с глаз Иакова, Тесно стало им. Пастухи Друг на друга орут по-всякому, Как бойцовые петухи Обзываются и хорохорятся, Кулаки скоро пустят в ход, И пока не дошло до подлости Совершает Исав исход. Из того, что Исава обидели, Род его основал анклав. След оставил не только в Библии Идумеев отец, Исав. Всех царей и старшин родом-званием Не смогу перечислить здесь, Но любое возьми восстание, Их потомков не перечесть. Густошерстные и бородатые Мира будущность пошерстят… Зря Иаков тогда косматого С головой опустил в ушат.   Глава 37. Стукачества институт и его выпускник Иосиф Иаков жил в земле странствия Отцов своих. Авраам Ещё обживал пространства те, Но не удержался сам На той земле изначально он. А вслед Исаак-сынок Препоны царьков-начальников Преодолеть не смог. Чиновник, администрация Сгоняли его с земель. Господь-Бог благоприятствовал Совсем не уйти оттель*. Два внука слегка повздорили, Ужиться могли с трудом. Дорогой отцов проторенной Исав перешёл в Едом. Не выдержав конкуренции, В Сеире он проживал И с братом аудиенции По-прежнему не желал. Иаков, лицо достойное, С детьми же конкретно влип, Их действия непристойные Ему как в носу полип. Израиль, гость Ханаановский, Овец промышлял бритьём, Воспитывал по-стахановски Иосифа и братьёв От Валлы, Зелфы и прочих всех, Их пестовал, как отец. Привычками жил восточными Любимый его малец. До времени, как прославиться, Папашиным был сынком Иосиф. Умел всем нравиться, Что выяснится потом. В Египет от кушать нечего Евреи шли за зерном. Иосифу быть предтечею Исхода их суждено. В Египет через парадное Он всю соберёт родню, Не ведая про обратную Великую беготню С неволи, тюрьмы египетской. Как только ни назовут Семиты в своих амбициях Исхода тот институт. Иосиф их символ гордости Свершил непосильный труд. Но мы разглядим в подробностях, Иосиф что был за фрукт. В дела молодёжи тухлые Иакова посвящал, Мир полнил худыми слухами, На старших братьёв стучал. Наложницей Валлой пышною Рувим овладел едва, Всё видела и всё слышала Иосифа голова. Подробности чтоб мельчайшие Узнал от него отец, Моменты ловил сладчайшие Под шкурой в углу юнец. В оргазме Его Стукачества Потел он под сквозняком, Простужен наутро начисто, Лечился не молоком. Папаше за банку "Балтики" Всё искренне рассказал, Плохого Рувима-братика Хороший Иосиф сдал. Из первых своих отличников, Их стимулов и простуд Слагался, как из кирпичиков, Стукачества институт. Израиль любил Иосифа По старости своих лет, Как может любить барбосину Детей переживший дед. Отметил старанье мальчика Цветастой одеждой он. Усилиями стукачика Спокойным был регион. Достойное и противное - Всё сёк он из-за угла. Работой оперативною Гордиться страна могла. Почётные знаки, звания Не выдумали пока, В награду за все старания Отец приодел сынка. В обновочку разноцветную Всю душу старик вложил, Жизнь отрока неприметную До крайности осложнил. В прикиде крутом братья его Завидев, борзели вмиг, Раз любит юнца слюнявого Иаков сильней, чем их. Призретого Богом Авеля Иосиф несёт печать. Кому это может нравиться, Когда на тебя стучат? Братья его ненавидели, Травили со всех сторон, А он дуралей наивненький Им свой излагает сон: Мол, "Вяжем снопы все вместе мы, У каждого перевязь, Слагаем их перекрестием, А мой закатился в грязь. Внезапно сноп поднимается, Становится на попа. А ваши снопы склоняются У ног моего снопа, Поникшие точно лютики"... Известно и без врача - С подобными снами, глюками Сидеть надо и молчать. Кому ваша спесь понравится? Об зависти острый нож Рискует малец пораниться, Цена его жизни - грош. Братья его (суть, преступники, Как выяснится спустя) Поникшие в поле лютики Иосифу не простят. "Неужто ты будешь царствовать Над нами?" - все в унисон - "А может быть, даже в рабство сдать Задумал ты нас, масон?" Иосиф не унимается: "При солнце и при луне Одиннадцать поднимается Звёзд, в ноги чтоб пасть ко мне". Опять братья возмущаются, И снова кипит майдан. Неверьем объединяются Ущербные разных стран. "На наши здесь незалежные Подлец посягнул права..." И прокляли пуще прежнего За вещие сны, слова Иосифа незабвенного. Добавил отец огня: "За глупости несомненные Ввалить бы тебе ремня. Неужто ты веришь искренне Что я, твоя мать, любой Склонится лозою низкою В поклоне перед тобой?" Напрасно сказал о маме он, Знать был не в себе совсем - Сам ставил Рахили памятник Он в городе Вифлеем, Дубы где сплетались кронами. А может, в наплыве дум Другую жену законную Он мамой имел в виду? Иаков гнал мысли вздорные. А вдруг прав его пацан? Когда все такие гордые, То голод приходит сам. Тогда на поклон к Иосифу Потянется стар и мал, Припомнит Великороссам он, Кто раньше его пинал. Но нюхать свои портяночки, Заставить не дураков По кругу ходить вприсядочку - Иосифу далеко. Пространство на автономии Иосифу не делить, Огромною территорией По прихоти не рулить. Когда-то возможно в будущем Такое произойдёт, Пока же под грубым рубищем К ним голод в страну идёт. Так думал тогда Иаков-сан И прочь от сплошных дилемм, Предчувствием раздосадован, Братьёв отослал в Сихем Скотину пасти облезлую, Травить инородцев рожь, Пока без кормов болезная Она не пошла под нож. Иаков призвал Иосифа. Иосиф сказал - Вот я! "Служебная ты барбосина, Ступай, где твои братья, Пойди, посмотри, здоровы ли Родимые, скот ли цел, Покрыты ли там коровы все Средь клевера и люцерн. А ежели тёлки яловы, Некрыты, а жрут мой хлеб, Немедленно мне докладывай, Кто их посещает хлев, Кто в лености размножения Не выправил мне приплод. В чём видишь умов брожение, Чем дышит степной народ, С какими гуляет мыслями Прознай, у кого прыщи, Где, как их намерен вывести - Мне в точности сообщи, О виденном и услышанном По форме пришли отчёт..." К братьям по долине выжженной Шёл засланный казачок Взглянуть на своих товарищей С Хеврона пришёл в Сихем. Навстречу к нему блуждающий - Куда, мол, идёшь, зачем? К братьям как добраться посветлу, Подробно он изложил Прибывшему в часть Иосифу, Блуждающим где служил. (На верную смерть отправил он Его, не сказав про то, Что сам не совсем по правилам Проведал про тех братьёв. Их заговор без шипения На плёнку он записал, В надежде на повышение Секретов не оглашал. Блуждающим он поставлен был Отчизну от бед спасти, Чтоб вовремя про восстание Иль заговор донести. Когда ж у соседа мерина Отравят иль украдут, То можете быть уверены, Заказчика не найдут.) Иосиф под путеводною Звездой шёл к своим братьям, Сто пятая уголовная** Сияла над ним статья: Убийство в лобешник посохом В кровавом огне зарниц И общеопасным способом, Свершённое группой лиц. Иосифа лишь увидели, Сказали братья: "Идёт Навстречу своей погибели Сновидец и звездочёт. Пронзим его пикой острою И бросим в пустынный ров Зверью на обед. Посмотрим мы, Что выгорит с его снов. В цветастом отцовском кителе Осталось минуты три Иосифу до погибели, А там ори, не ори - Начнут юдофобы злобствовать И встать не дадут с колен. Откуда в них благородству быть, Где рабский довлеет ген? На барской отцовской скатерти Поели они халвы, Но род свой ведут по матери От Валлы и от Зелфы. Иосиф один да Веничка, Кого родила Рахиль, Наследственное в ком семечко Господь в чистоте хранил. (У ноубл***, когда случается Без ноу**** ко бле***** любовь, Здоровьем род укрепляется, Но цвет свой меняет кровь. Своё выскажу суждение: До крови тем дела нет, Грозит кому вырождение - Им по фигу крови цвет. Бабуля моя красавица Татарской красой смугла И барину не понравиться, Я думаю, не могла. Догадка меня ошпарила - В четырнадцать лет с чего Её выдаёт вдруг барыня За дьякона одного? Потом, даже знать не хочется, Куда кто кого сволок. Разборки, Комбед, Тамбовщина, Где главным - тамбовский волк. На фото с осанкой царскою Бабуля во цвете лет, А рядом с красой татарскою Застыл Предкомбед******. Мой дед Потом, вспоминая главное, Был выпить всегда готов... Прошло моё детство славное Под бой дорогих часов, Что явно из дома барыни... Спросил бы я у красы: Кому и за что подарены От Павла Буре******* часы? Кем отняты и задвинуты С мешком дорогих кальсон? Не зря ж Предкомбед на снимке том И дед мой - одно лицо. Возможно, в опровержение, Что я чистокровный хам, Ещё одно подтверждение Своим приведу словам: У разных меньшинств значение Имеет не голубой Цвет кровушки, а влечения Отсутствие или сбой. Спросил бы у феминисток я: Есть разница, на ваш взгляд, Когда вас мужчины низкие Не могут иль не хотят?) Из нашей гнилой формации Вернёмся к братьям скорей. У этих с ориентацией Всё было как у людей. Лежать бы во рву Иосифу В одежде цветной в крови, Когда б не простил барбосину По матери нобл Рувим. (Законной, но не любимою Женой много лет была Иакову мать Рувимова, Сынка когда родила.) Не знал Рувим, кто с наложницей Отцу его заложил, А то б со смазливой рожицей Валяться щенку во ржи. А может быть, в наказание Добавил отец огня - Рувим получил задание Иосифа охранять? За лишнюю папиросину Рувим обмануть посмел Жестоких братьёв - Иосифа Отцу возвратить хотел. От смерти братка отмазал он: "В законе нигде, друзья, Про ров ничего не сказано, А вот убивать нельзя. Достаточно зуботычины, Чтоб в ров веселей летать, Об ливер отца любимчика Не станем ножи марать". Рувима братья послушались - В законе авторитет Отца поимел прислужницу Преклонных довольно лет. Им было за что молочного Насильника уважать - Когда не отцом, то отчимом Могли бы его назвать Сыны от отца наложницы, Дан, Валлин и Неффалим... Всех их уровняли ножницы И что прилагалось к ним. Братья дождались Иосифа, Не ведавшего беды, И в ров без одежды сбросили В глубокий, но без воды. (Пустить ли от умиления На жалость братьёв слезу, Зависит от положения - Как долго пробыть внизу. В грязи не лежать, не мучиться, Простуду не подцепить - Недолгое преимущество, Ведь скоро захочешь пить. С копытцем запрет Алёнушки Нарушишь в конце концов И сделаешься козлёночком По воле других козлов.) Удачу братья отметили, Ломали свой каравай И ели, когда приметили Купцов чужих караван. Под тяжестью чуть не падая, Верблюды брели в пыли, Стираксу, бальзам и ладан сплошь В Египет они везли. (Не с жёлтым дерьмом от курицы В Египет спешил вагон, Где в почестях окочурился Какой-нибудь фараон. На глупости где астральные Народец запал всерьёз, На редкости ритуальные Всегда постоянен спрос. Сегодняшним маркетологам Совет свой дают отцы: Где в переизбытке олухов, Туда и спешат купцы. Тогда по Каирским улицам В избытке везли бальзам. Сегодня с дерьмом от курицы Всех милости просим к нам.) Рувим шёл сосредоточенный, Пытался уразуметь: "Как сделать, чтоб при обочине Иосиф не принял смерть? В одежде цветной и в целости Как сына отцу вернуть? Как братьев в их оголтелости Отвадить от пальцы гнуть? А если во рву замученный Преставится сын к утру, Как лучше всего в том случае Представить папаше труп Изодранный, изувеченный? Медведь так не задерёт. Жестокость бесчеловечная Тех братьев переживёт. Из всех вариантов просится Здесь дело обставить так: Сломал юнцу переносицу Больною ногой ишак, Нет, бил не больной, а целою, Когда тот его лечил, На корточки ближе сел к нему, Осёл ему и вмочил. Всем стадом потом набросились, Которое мы пасли, И прочие переломы все Иосифу нанесли... Да нет, не поверит батя им, Туфту не прогонишь с ним, Вопрос задаст обязательно: А сам ты где был, Рувим? Как звали осла? Что делали Другие тогда братья?... Нет, шито всё ниткой белою, Сто пятая здесь статья. Уж если ловить сто пятую, То действовать по уму - Юнца замочить помятого В аффекте и одному. Но кто в одиночку справится, Контрольным мальца убьёт, В позоре потом сознается, И всё на себя возьмёт? Что делать с тупыми братьями? Свидетели, наконец... Нет, всё одно - обязательно Расколет всех нас отец. Завалим мы ставки очные, Кагалом всем загремим"... С такими вот заморочками Гулял по степи Рувим. Ругали братья Иосифа, Заносчивого осла, Чтоб ненависть их к доносчику Слезою не изошла. Остатки ненужной жалости Душили братья в груди, Завистливые от жадности Всё ж были они людьми. Значительно дальновиднее Из братьев Иуда был, С Иосифом безобиднее Разделаться предложил: "Что пользы, когда убийство мы Над братом здесь совершим? В поступке своём неистовом Во истину согрешим. Во рву бьётся птицей раненой По батюшке наша плоть, Стукачика на заклание Нам сам отписал Господь. Как мы на Отца духовное Позариться не хотим, Так наше Ему скоромное, Что девственнице интим. Все из интереса скроены, Не скроен один простак. Что толку нам, если скроем мы Содеянное за так? Пойдём, продадим мы мальчика. Не будет ничьей руки, Ни отпечатков пальчиков На теле его, братки". Кровинушку, брата родного Из зависти на него В невольники братья продали За двадцать монет всего. Багром извлечён из ямы той (Спасибо, что не погиб), Купцами-измаильтянами Был вывезен сын в Египт. Рувим подошёл несведущий - Иосифа нет во рве. В момент разорвал одежды все И поросль на голове. От боли свалился в обморок, Очнулся, вокруг братья, Вскричал вне себя: "Нет отрока, А с ним куда денусь я? Мне рангов, чинов, признания Не видеть, не заслужить. А чем прозябать без звания, Так лучше совсем не жить! Разбилась мечта хрустальная, Всему подошёл конец. Ушёл бы к служанке Валле я, И ту отобрал отец". Похеренные амбиции Рувима повергли в крик За сто децибел. Ослицы все Решили - их будут крыть И счастью навстречу подняли Мерзавки свои хвосты, Пока, наконец, не поняли: За рёвом одни понты. (Как Киров, отцом за рвение Любим был Рувим-ревун И женщин любил не менее Чем наш племенной трибун. Что не племенной, а пламенный, Сказать я сейчас хотел. И в пламени сексуальном том Он, собственно, и сгорел. Что Киров убит из ревности Позволило доказать Пятно на вождя промежности, Кальсонах, хочу сказать. Все семьдесят лет без умысла В корыте за пять минут Никто так и не додумался Подштанники простирнуть. И пятнышко то несвежее Истории под лучом Взглянуть нам дало с надеждою, Что Сталин здесь ни при чём.) К Иосифу что относится, Всё будет наоборот - Бельё, что отцу подбросится, Дознанье с пути собьёт. Братья в несомненной подлости Во мненьях не разошлись, Рувиму с ущербной совестью Придумали компромисс. Как им обмануть родителя, Иуда совет даёт, И нету осведомителя Дать делу законный ход. (Свидетелей нет, не выжили. Блуждающего во всём Прочитанном Пятикнижии Нам днём не найти с огнём. Возможно, его за дюнами Расформировали часть. А я про него так думаю: Убили в недобрый час. Не только в одной Сицилии Закатывали в асфальт, Свидетелей не любили все, Будь брат он тебе иль сват.) Одной круговой повязаны Порукой братья. Рувим, Юнца охранять обязанный, Не слишком был ласков с ним, Столкнул в ров без снисхождения, Спасти хотел - это блеф, Из ноблов по их рождению Не каждый орёл и лев. Одежду братья Иосифа Сваляли в крови козла, Иакову в ноги бросили... Пробила отца слеза - Узнал он тряпьё цветастое - Сынка, знать, задрал койот, Сожрали волки лобастые, Останки добрал енот. Одежду сорвал он верхнюю (У них - если что, так рвать, А если печаль безмерная, То можно ещё орать.) Из шерсти грубейшей вретища На чресла отца легли, Оплакивал в голос детище Иаков лицом в пыли. Все дети спешили спешиться, С сочувствием подойти, Но он не хотел утешиться, А следом хотел сойти К Иосифу в преисподнюю. (Так сам говорил отец. За что, многие не поняли, Подобный нарёк конец Сынку? Крайне неуместное Сравненье употребил И веру в Царя небесного Стенаньем не укрепил, Оплакал сынка досрочно он. За съеденный честный хлеб В раю ведь лишь непорочные, Как наши Борис и Глеб. Зачем тогда в ад к лукавому Иаков сойти спешил? Не только, знать, верой-правдою Иосиф отцу служил.) В Египет, не в преисподнюю Везли продавать сынка, В чужом пребывал исподнем он, Верблюжие грел бока. Продали в работы отрока, Хоть парень в пути ослаб. На каменоломнях дорого Ценился семитский раб. А может, под стать невольнице В притоны чужой земли Семнадцатилетней школьницей Иосифа привезли? Бог весть, не скажу заранее... В итоге из липких лап Начальнику всех охранников Достался сей божий раб. В охранном бюро "Маханаим" Когда-то тот начинал, В Египет пришёл барханами, Большим человеком стал. Профессиограмм не делали Раздетому догола, И всё же торговцы ведали, Что личность раба могла. В спецслужбы сынок обрезанный Был продан не сгоряча, Наверное, по приезду он Кого-нибудь застучал. То склонность или амбиция - Здесь спорить резона нет, Иосиф и без милиции Душой был внештатный мент. (Покуда живёт агрессия И силушка в дураках, Древнейшая та профессия Востребована в веках, Отмечена бескорыстием, Ведь не был Иуда рвач, Когда предавал Спасителя, Он действовал как стукач. Жизнь смоют потопы вечности, Последним они сметут, Как памятник человечеству, Стукачества институт. Внутри глубоко упрятанный, Наш самый большой порок, Он глыбой навис заляпанной По выходу из кишок. Свернуть эту грязь до времени И выбросить весь палас - Не дань отдать убеждениям, А действовать на заказ Кого, каких сил неведомых? Хотелось бы мне спросить Тех, кто со своими бедами Лубянку пришли громить В момент для страны критический. Дзержинского монумент, Как символ страны фаллический, Убрали в один момент, Архивы сожгли без выстрелов... Прополотое не раз Чекистами поле быстро нам, Вновь мерзости всходы даст. Четвёртое поколение... Казалось, забыть пора, Но вскрылась в том измерении Огромнейшая дыра. И что? Заглянувши в скважину Дотошный "Мемориал" Нашёл персонально каждого, Кто в наших отцов стрелял? Тяжёлый дух поднимается, Что в нас столько лет молчал. Но в чём кто намерен каяться? В том, что не на тех стучал? При нашей кристальной совести И честности по уму Как в мире прожить без подлости - По-прежнему не пойму. Итог с нулевою суммою, За - против... И неспроста Чем горше про нас я думаю, Тем больше люблю Христа. В день хмурый и при распутице Светло от Его начал. За всех Божий сын заступится, За тех даже, кто стучал.) * Оттель - оттуда (В.Высоцкий) ** 105 Статья УК РФ. Убийство *** Noble - (англ.) благородный **** ноу - (англ.) no - нет ***** ble - (англ.) второй слог слова Noble ****** ПредкомКомбед - Председатель Комитета бедноты ******* Павел Буре - Часовщик двора Его Императорского Величества   Глава 38. Онан. Как своего добиться от Иуды Что ни говорите, а комплекс вины Живёт в нас, как в шизике мания, Иначе Иуда с родной стороны Не шёл бы к Одолламитянину. Из дома прогнал непоседливый нрав, А может быть, совесть замучила Иль страх пред отцом, что Иаков, прознав Про Осю, замочит по случаю? За двадцать монет похотливый сатир Взял в жёны дочь Хананеянина. Она родила. Сыну имя дал - Ир, Короткое как восклицание. (Кукушка-провидица, Леты кума, Годков накукуй на прощание. Кукушка лишь - Ку... - Почему же так ма...? А дальше - обоих молчание). К жене при Иуде, к нему самому Любви маловато в Писании. Как имя её, до сих пор не пойму, Ни после не встретил, ни ранее. Опять родила, дали имя - Онан, Вновь не угодили Всевышнему. Прославил себя сын на множество стран, А прожил он жизнь никудышную. Иуда в Хезиве, жена родила, Пока покупал удобрения. Заочно назвал он ребёнка Шела, Конечно, с жены одобрения. А годы летели, сыночек-фонарь, Ир-первенец, выше Иуды стал, И в жёны ему отрядили Фамарь, Известную впредь пересудами. Но Богу тот Ир неугодным вдруг стал. (А может, жена постаралась здесь? Слагаются слухи подчас неспроста)... Короче, сыночек преставился. Есть способов много: отвар ревеня И прочие ведьм ухищрения, Особенно если по мужу родня Не бросит тебя без призрения. Как рыбам давленье сжимает бока, Мы стонем под глыбой обычая, И тёмных страстей, эгоизма вулкан Лишь дремлет под маской приличия. Иуда другого амбала зовёт, К себе прижимая отечески, Пикантнейшие наставленья даёт, Вполне, впрочем, по-человечески: "Сын-деверь, внезапно усопшего ты Продли жизнь земную во времени И перед вдовой не стыдись наготы, Род брата продли своим семенем. Женись на несчастной, мой верный Онан. Ну, что на меня ты набычился? Прости, брат, немного надкушен банан, Но сам понимаешь - обычаи". Подумал Онан: "Как же так наперёд Мой фонд семенной разбазарится? Да лучше мой пенис на землю сольёт, Чем семя другому достанется". На женщину глядя, Онан кривил рот. В пустую отца наставления Про семя для брата, про славный их род. Какое тут восстановление? Входил к жене брата, способный вполне Долг брата вернуть ей играючи, А вместо - подлец теребил свой конец, Кончал, даже не начинаючи. Творил пред очами Господними зло, Травмировал женскую психику. Ну, Бог на Онана озлился зело, Прибрал рукоблуда по-тихому. (А может как раньше - отвар ревеня И горечь со вкусом отмщения? Тяжёлая мысль посещает меня - Случайностей нет в совпадениях. Хорошим истории мог быть итог Проведай Онан в те мгновения: Что женщина хочет - того хочет Бог. Какие теперь в том сомнения? Когда ж ограничен ты в действе своём, С любимой в разлуке, как многие, С ней в мыслях своих остаёшься вдвоём. Такая, брат, физиология. Господь осуждает, но всё ж онанизм Совсем не стихийное бедствие. Онана библейского весь кретинизм Не в семени был, а в бездействии.) Но первенца семя всё ж восстановить От Шелы Иуда старается, Желая сынка лишь слегка подрастить, И внуков воспитывать в старости. Фамари он молвил, невестке своей: "Походишь пока дева вдовою, Иди в дом к отцу, ни о чём не жалей, Жизнь с Шелой начнёшь стопудовую. Куплю вам квартиру отдельную я, Отдам внука в школу балетную"... А сам испугался - его сыновья Недолго живут с этой ведьмою. А ведьма пока собрала узелок, В одежды вдовы облачённая, При доме отца заняла уголок Учить свою магию чёрную. Прошло много времени, милого нет, Ни вдового, ни разведённого. Забыли о ней деверь, свёкор и дед Сыночка, ещё не рождённого. Дедули в проекте жена умерла, Её добрым словом помянем мы. Иуда сорвался, с тоски в три горла Пил с другом Одолламитянином. Пошли они в Фамну на стрижку овец (Скорей, протрезветь и развеяться). Фамарь подзывает поближе отец: "Впустую на свёкра надеяться. Его самого вижу с овцами здесь, А Шелу, сыночка не вижу я". Услышав ту весть, совершить свою месть Задумала шельма бесстыжая. Одежду упрятав вдовства своего, Лицо скрыв по самые ноженьки, Себя покрывалом укрыв с головой, Уселась она при дороженьке. (А наши гуляют вовсю взад-вперёд, По максимуму обнажаются, Мужик отвернётся иль, сплюнув, пройдёт - Они ещё и обижаются. В профессии древней на выставке плеч Участницы вы, а не зрители. Охочих завлечь - важно тайну сберечь: Лица чтоб подольше не видели.) Иуда не видел, Фамарь не узнал, Невестку почёл за блудницу он, На взгляд похотливый её нанизал. Мужские взыграли амбиции. Гай Юлием Цезарем гордо сказал: "Войду я к тебе победителем!" А у самого голова что казан, Пивка бы секс-символу выпить бы. - "Что дашь мне, красавчик, за то, что войдёшь?" - "Пришлю я из стада козлёночка". - "А ну как обманешь, как все, не пришлёшь?" - Залог попросила девчоночка. Пока он в экстазе одежды срывал, Песок заметал и попёрдывал, Ей трость с набалдашником он передал В залог обещания твёрдого. Когда же до женских дошёл панталон Изящных, манящих и в лютиках, Печать факсимильную передал он И прочую дел атрибутику. Косила Фамарь, отводила глаза, Лицо к свёкру прятала в бороду. Когда бы Иуда невестку б узнал, Летел бы он голым по городу, А так - дело сделал. Фамарь в добрый час Припрятала трость с набалдашником, Во вдовьи одежды опять облачась, Пошла своё чадо вынашивать. Блуднице прислал молодого козла Чрез друга Одолламитянина Иуда, залог чтобы та отдала, И к чёрту все воспоминания. Забыл я сказать, друга звали - Хира. С козлом нагулялся он досыта. Блудницу Хира не нашёл ни хера, За грубость, прости меня Господи. Приходит обратно к Иуде дружбан: "Есть все основанья проставиться. Давай-ка, старик, зачинай новый жбан Пить честь безкозлиной красавицы". Иуда расстроен - теперь засмеют, Козла приплетут, трость и лютики, И сказки пойдут, как Иуда за блуд Лишился своей атрибутики. Прошла пара месяцев с лишком и вот Становится наглым нескромное - Растёт у вдовы неутешной живот, Бедняжку тошнит от скоромного. Сказали Иуде: Попал ты впросак - От блуда невестка беременна. Онан, ейный муж, год как на небесах, Покинувший мир преждевременно. А хоть бы и жил - блуд жены налицо, Конкретные есть опасения. Не мог и при жизни Онан быть отцом, Проблемы испытывал с семенем. Нанюхалась шельма отваров из трав И тронулась от воздержания, И то, что Онан был при жизни неправ, Не служит её оправданием. (Когда скорым поездом смерть понесёт, Из всех провожавших на станции Кто камень в окно, как в блудницу, швырнёт В загробную нашу субстанцию? Хранит от живых Бог усопших всех стран, Как дел результат от намерений. И будь ты по жизни последний Онан, Велик ты в ином измерении. В истории мост перекинут уже От мистики к пошлой мистерии - Беременных здесь собираются жечь, А я о высокой материи.) Иуда сказал: "Будем жечь, где же жгут? Отметим сей праздник петардами". Но если за блуд провинившихся жгут, То как быть с двойными стандартами? Иуда на смерть полюбовницу шлёт, Огниво подносится к жгутику... И тут из одежды Фамарь достаёт Иудиных дел атрибутику: Печать, перевязь, с набалдашником трость. Озвучено вслух заявление: "Беременеть мне в этот раз довелось С высокого соизволения. Вот вещи, признает их кто - от него Ребёнок в утробе шевелится..." Устроила свару, а всё оттого, Что вырос Шела, а не женится. Когда бы Фамарь получила козла С Иуды, а не амуницию, Сожгли бы беременную не со зла, А из уваженья к традиции. Сыскарь, что дела по разврату ведёт, Проводит вещей опознание. Припёртый вещдоком Иуда даёт Признательные показания. "Правее меня оказалась она, Вдовство раз её не кончается". Так линию брата продлил не Онан, А батя его, получается. Иуда законным отцовство признал, К Фамари не хаживал более. Обиделся, может, старик за козла, А может, сама отфутболила. При родах близняшки в утробе дрались, Платформы у них были разные. Ручонку наружу взметнул коммунист И был награждён лентой красною - На кисть навязали бардовую нить Отметить мальчонку как первенца, А он умудрился её схоронить, В утробе сидит и не телится. Не хочет на свет появляться малец, Во всём видит он провокацию, Дней тёмных предвидя ближайший конец, В подполье ведёт агитацию. Наверное, диспут организовал, Как можно рожать и не мучиться, И так призывал, что совсем опоздал К раздаче паёв на имущество. Вперёд вышел брат, явно член СПС По прыти его интригановой, И было дано ему имя Фарес, Что значит "бороться с Зюгановым".   Глава 39. Иосифа подставила жена начальника Иосиф (не Сталин, тот с рабством - борец, Всю жизнь проходил в одном кителе), Иакова сын угодил во дворец К начальнику телохранителей. Был тот Потифар интриган, хлеще нет, Оправдывал, в целом, доверие. Портрет бы поставить его в кабинет Наркома Лаврентия Берии. До женского пола - такой же герой (Кобель похотливый, по-нашему). И юношей любят на службе порой, Наскучив женой, секретаршами. *** (Будь со мной, будь со мной, Будь со мной всегда ты рядом… В наши дни рефрен такой Всюду слышится с эстрады). *** Предвидя любую начальника блажь, Иосиф жил у Египтянина, Успешен в делах, нарабатывал стаж И в сыске хорош и в дознании. Начальник Иосифу то поручал, О чём говорить мне не хочется. Про всех царедворцев он знал без врача - Что пьют по утрам и чем мочатся. Подробности эти проведав про всех, Он думал не без огорчения: Чем выше судьба нас заносит наверх, Тем низменней наши влечения. Топ-менеджером стал по службе своей Иосиф в дому Египтянина, И шастал с ключами от разных дверей Начальником в доме хозяина. Но сбила судьба с управленца картуз, Счастливая жизнь дала трещину. Причина одна, как сказал бы француз: В несчастье любом ищи женщину. Красивый, смышлёный, улыбкою бел Иосиф был обворожительным, Что тоже бывает, представьте себе, Достоинством крайне сомнительным. Хозяин к Иосифу благоволит, А баба по Осеньке тащится, За глупости, тварь, ущипнуть норовит, На прелести парня таращится И прямо сказала ему: "Спи со мной!" К ребёнку лишь так обращаются. Всему обрезание стало виной - Как это у них получается У этих евреев, не зря ж говорят, Какие они сексопильные? А по наслажденью их тайный обряд Заменит любое насилие. *** (Спи со мной, спи со мной, Спи со мной всегда ты рядом… В наши дни рефрен такой Всюду слышится с эстрады). *** Иосиф не маленький, спать с ней не стал, Иная профориентация - Все силы работе по дому отдал, Чем ввергнул хозяйку в прострацию. На красную шапочку парня зело Волчица та пачку раззявила, А он всё одно - про великое зло Пред Богом и перед хозяином. Она же к нему пристаёт, день за днём С идеей навязчивой носится. С больным самолюбием игры с огнём Добром, как известно, не кончатся. Что мымры каприз не исполнил сполна, Получит Иосиф по чайнику. Особенно, если та мымра - жена Высокого военачальника. Однажды под вечер, в дому никого, Иосиф с делами замешкался. Как вихрь налетела она на него Одежды срывать дурой бешеной. "Ложись, мент, со мною, а то оторву"… Что ждать от оторвы рассерженной? Припомнил Иосиф, лежал как во рву, Избитый, раздетый, подержанный. *** (Ляг со мной, ляг со мной, Ляг со мной служивый рядом… В наши дни рефрен такой Можно слышать на парадах). *** Иосиф скучал, по башке получив, Раздет до трусов, мама родная... Внезапно очнулся, момент улучил Рванул из дворца огородами. Синицей из рук он исчез в облаках, Утёк, как невольник с плантации. Остались у мымры охочей в руках Его панталоны цветастые. Хозяйка орёт, как беременный лев, На вопль сразу слуги сбегаются И видят картину - жена, силь ву пле, Мужскою одеждой швыряется. "Хотел надругаться, а я не дала Себя обесчестить редискою". И словно испорченная понесла Сплошь мерзости антисемитские. (Я б мог про еврея копнуть глубоко, Дойти до фамилии девичьей, Но радости я не доставлю такой Воинствующим Пуришкевичам.) Явился со службы муж, весь в орденах. Что видит Его преподобие? - В кровати жена, как Мегера страшна, Колбасит её ксенофобия. В своё оправданье и просто со зла Подставила баба Иосифа - Про жидо-масонов пурги намела, Трусы с вензелями подбросила. Отелло, я помню, жену придушил, Поддался муж на провокацию. Там Яго платочек всего предъявил, А здесь - панталоны цветастые. Как раненый зверь Потифар возопил От вида масонского вензеля, Рисунок подобный не переносил, Серьёзные были претензии Ко всем, кто знак циркуля и мастерка Ценил больше красного знамени. Сама к пистолету тянулась рука, Как позже в нацистской Германии. Жене надо верить, но этот сыскарь, Начальник всех телохранителей, В Пицунде свои проводил отпуска, На Рице не раз его видели Раздетого не на своём этаже. Наслышан про женские подлости И как подставляют достойных мужей Известны ему все подробности. Ему ли подвоха здесь не разглядеть? Насильник, когда домогается, Сперва умудряется жертву раздеть, Потом уже сам раздевается. Мошенница, входит когда в кабинет С порочащим явно намереньем, С себя всю одежду срывает в момент, Кричит, что уж час как беременна. А здесь оказались у бедной овцы Прикрыты и зад, и передница. Ей в воду свои не упрятать концы, Впустую она ерепенится. Но если поставлена жёнина честь На карту, мужчина меняется. От дам пострадавших по пальцам не счесть, Их перечень лишь пополняется. Синицей Иосиф в темницу влетел, Томились где царские узники. Так маленький Ося, что спать не хотел, Сменил на баланду подгузники. И здесь не оставил Иосифа Бог, Любителя чая без чайника. Начальник темницы им не пренебрёг (Любили Иосю начальники). Не хуже чем в части иной командир Сумел он в неволе устроиться. Умел, как никто, Ося делать чифир, Молчу про иные достоинства. Хозяину он угодил лучше всех (Как нашему Сталину Берия), А всё потому, что даёт Бог успех Тому, кто отмечен доверием. *** (Верь со мной, верь со мной, Верь со мной не за награды… В наши дни рефрен такой Не услышим мы с эстрады).   Глава 40. Иосиф в тюрьме отгадывает сны Случилось потом - виночерпий царя (Египетские нравы строгие) В тюрьму прохиндей загремел почём зря - Процесс нарушал технологии, Лил в выжимку гад неочищенный спирт, Чтоб позже продать за креплёное. С народа Египта еврейский наймит Снимал барыши миллионные. По делу врачей осудили, о чём Пришло предписанье заранее, Хоть не был евреем, тем паче врачом, А просто попал под кампанию. За бытность свою начерпал он вины, Что боты худые в распутицу. На нарах теперь протирал он штаны Сложением дел в совокупности. А следом за ним загремел хлебодар - Цурюпа, нарком без провизии, Тот самый, кого шандорахнул удар При мысли одной о ревизии. Пайки нарезая с дворцовой шпаной, Он верил в программу чудесную - В отдельной стране рай устроить земной В расчёте на манну небесную. В полях не особо махал он серпом, В цехах не размахивал молотом, При мельнице власти молол языком И сам был на ней перемолот он. (Народного счастья отец и коваль Свой вывел закон гравитации: Отвесная власти ведёт вертикаль В тюрягу и без апелляции. Наверх карьерист через задний проход Как глист проползёт, не замажется. Но верит народ, что моральный урод В местах отдалённых окажется. Сорвётся он вниз, как мужик со столба, Что салом натёрли заранее. Подобная ждёт казнокрада судьба, И нет воровству оправдания.) В Египте, суму кто свою набивал На ниве отчизне служения, Позорил тот власть и потом отбывал Пожизненное заключение. Прогневался очень тогда фараон На тех пионеров коррупции, С высоких постов заточил в бастион (А следовало бы - шпицрутеном). Рука руку моет. Начальник тюрьмы, Куда царедворцев забросили, По части политики тот ещё хмырь, Служить к ним приставил Иосифа. Записки тот нёс от придворных их шлюх, Жимолости запах и подлости. Лицом доверительным стал у ворюг Иосиф без скидки на молодость. Высокопоставленных этих персон Гарсон ублажал и обхаживал, Носил по утрам им Абрау-Дюрсо, Под вечер Смирновскою баловал. Когда виночерпий, а с ним хлебодар Однажды винцом нахреначились, Увидели сны в эту ночь господа, У каждого сна своя значимость. Пришёл к ним Иосиф наутро, глядит, Чины пребывают в смущении - Сон вещий о том, что их ждёт впереди, Большое имеет значение. Лишь дело за малым - сон растолковать. Найти бы провидца бывалого. Иосифа разве за малым послать, Да где ж отыскать того малого? Не надо шманать за провидцем тюрьму - Иосиф Иакович лечит их, Сон, если от Бога, то это к нему (Ведь он у нас Богом отмеченный). Сновидец в отчизне у нас не пророк, А как обстоит с толкованием В Египте тех снов? И подвергнет ли рок Провидца своим испытаниям? Последствия сна, что братьям рассказал, Ещё не подёрнулись плесенью, Но, видно, как следует, не увязал Причину Иосиф со следствием. Когда б получил не отложенный штраф, А сон рассказал - и по роже враз, Наверное, впредь наш провидец-жираф Со снами бы был осторожнее. А может, в тюрьме будущий интриган Знакомства завязывал нужные, Хотел разобраться - кто будет пахан, Кого ублажать после ужина? В ту ночь виночерпий увидел во сне Лозу над собою нависшую, Три ветви на ней дали цвет по весне И ягоды чуть забродившие. С похмелья стоит фараон у дверей, За притолоку еле держится. Тех ягод нажал виночерпий скорей, Вина предложил самодержцу он. "Три ветви - три дня, и мученьям конец - Иосиф даёт толкование - На прежнюю должность тебя во дворец Назначат без голосования. Своим ремеслом снова будешь лечить Сановника и алкоголика. Над тем, что пришлось тебе здесь пережить, Смеяться ты станешь до колик аж. Стоять на разливе твой будет удел Прислужником змея зелёного, Хоть ты виночерпий, а не винодел, Ответишь за водку палёную. Когда ж воровать тебе будет судьба Цистернами спирт обезвоженный, Замолви два слова царю за раба Иосифа, крестника Божьего. По первому слову украден я был С земли, что евреям обещана. По слову второму, гримаса судьбы - Невинно страдаю за женщину. Формальные ты заверши пустяки, Справляя свои удовольствия, Из мёртвого дома меня извлеки, Поставь во дворце на довольствие". На речи такие запал хлебодар, Подобное ждёт предсказание, Иосифа просит он за гонорар Дать сну своему толкование: Несёт три корзины он на голове Царю-фараону, наполненных Съестным провиантом, и вдруг соловей На пищу летит, за ним вороны Из верхней корзины усердно клюют Вареники с клюквой и с вишнею, Из средней корзины наливочку пьют И гадят усердно на нижнюю. Иосиф ему: "Три корзины - три дня, Потом фараон, друг твой давешний, На дубе повесит тебя у плетня, Зачем-то твой труп обезглавивши. Окрестные птицы склюют твою плоть, Как клюквенные те вареники. Дожрут твои вишни до косточек вплоть Наследники Эники-Беники". Иосиф три дня просидел под ведром, Чтоб с тем хлебодаром не встретиться, Который провидцу хотел под ребро Заточкой при встрече отметиться. Но здесь подошёл день рожденья царя, Когда предсказанья сбываются. И два штрафника друг за другом подряд К царю на ковёр вызываются. На место своё виночерпий встаёт, Черпает вино мерой полною И в руки царю чашу передаёт - Иосифа слово исполнилось. Висит при дороге другой, хлебодар, Болтается грушей зловещею. Башка, подтверждая пророческий дар, Лежит в стороне, как обещано. Иосиф как прежде в темнице сидит, Сомненьями мрачными грузится - Забыл виночерпий, вассал, сателлит Два слова замолвить за узника. Иосифа кинул тот винный барон, Ликёрный завод строит в Ступино. А тот, кто повешен у царских ворот, За Осю уже не заступится.   Глава 41. ч.1. Худосочный гегемон съел коров сисястых Авиценна, Гиппократ, Путина полпреды... Исцеляют доктора, лечат мироеды. По прошествии двух лет Фараону снилось: Ставит он кабриолет у кормильца Нила, У того, что жёлтый ил гонит из пустыни, Что крестьянин из всех сил прёт в своей корзине, Что, рискуя жизнью, взял из-под крокодила, Чтобы матушка-земля хлеба народила. Ветерок слегка явил слабое движенье, Пока царь свой вклад вносил в дело орошенья. В руку сон к нему пришёл, он и отличился. По нужде, видать, большой Фараон мочился, О лишениях, войне думал о страданьях, О ниспосланных стране новых испытаньях. Мочегонное он пил на ночь, не иначе. Передам я этот сон, чуть переиначив. Вот выходят из реки семь коров мордастых, Тучные, как толстяки из известной сказки, Круглые со всех сторон близ воды пасутся. А за ними гегемон - семь других несутся Видом выжатых, как жмых, с худосочной плотью Семь бурёнок, но таких, что заменят сотню. Не коровы - рысаки рвут свои копыта В тростники, где толстяки пожирают жито. Вид худых внушает страх - хищники в натуре, При копытах и рогах волки в драных шкурах. Жвачку сочную жуют, разомлевши, тёлки, А худые тут как тут сеют кривотолки, Образуют меж собой разные ячейки, Речь ведут о трудовой скраденной копейке. Лик явил святой Ампил, призрак коммунизма, И перстом благословил акт каннибализма. Окружил со всех сторон тех коров мордастых Худосочный гегемон и сожрал сисястых… Фараон на всех парах, в страхе от восстанья, Убегает, акт прервав мочеиспусканья. Колесница, как бидон, навернулась с кручи… И проснулся фараон от дурных предчувствий. Покрутился и опять тяжким сном забылся, А в глазах его стоят семь стеблей пшеницы. Озадаченный сатрап прячется от ветра. Капли жёлтые кап-кап на царёвы гетры. Хоть и малая нужда, а народец ропщет, Сновидений ерунда горе напророчит. Семь колосьев поднялось зёрнами набитых, Рядом с ними дали ость семь пустых бандитов. Не случилась завязь в них. С зависти и злости Ощетинились они на богатых остью. Голытьба все отрясла тучные колосья, И остались на стеблях лишь пустые ости. Прокатился передел продразвёрстки пуще. Стал любой, кто уцелел, нищим, безымущим. Пробудился фараон, встал от огорченья. Понял он - и этот сон будет со значеньем. Всех волхвов тогда созвал в Фивы для совета, Сон мудрёный рассказал, ждёт от них ответа. В кулуарах те волхвы меж собой судачат: Не сносить им головы, если напортачат. От тиранов параной гибнут правдолюбцы. Над Предтечи головой Ироды смеются. Озаренья краток миг. Ждут волхвов невзгоды, Если предсказанья их будут неугодны Власть имущим. Кто-то яд примет, безусловно… Им же надо предсказать Рождество Христово. Всех достал король виней со своей скотиной, Чем явление сложней, тем ясней причина. Фараону всякий бред с перепоя снится, Но такое о царе кто ж сказать решится? Мудрецы скорей умрут, чем лишатся ксивы, Потому они живут долго и счастливо. Серебром слова у них, лишнего не скажут, Любопытствующим фиг вынут и покажут. Груз невысказанных слов - дорогие слитки, Потому у мудрецов золота в избытке. Оказались старики на разгадки жидки, Собирают в узелки ветхие пожитки. Выставляет на перрон проигравших банду, Набирает фараон новую команду. Молодой в таких делах сто очков даст старым, Предсказал же скорый крах, гибель хлебодару Наш Иосиф, под ведром что три дня скрывался. Результат придёт потом, позже без оваций Место хлебное займёт он не ради выпить, Бунт голодный отведёт и спасёт Египет.   Глава 41. ч.2. Правят бал масоны Виночерпий молвит вдруг о еврейском сыне: "Вспоминаю я на круг все грехи отныне, Как по глупости подсел я годков на двадцать. Если бы не тот пострел, мне б не откопаться. Чем-то там наверняка свыше сын помазан, Если не без мастерка, он меня отмазал. Двинул сын материал по своим каналам, Вышло всё, как он сказал, видно, дал немало. Как несчастный хлебодар, я б висел на вязе, Если бы не Божий дар и крутые связи Средь влиятельных менял, до сих пор им должен. Хлопотали за меня всей масонской ложей, Отвезли наверх бабла, чтобы вглубь не рыли И менты свои дела на меня закрыли. Получив всё до рубля от гонцов из МИДа, На меня сменила взгляд строгая Фемида, На сокрытых глаз разрез сдвинула повязку, В миллионов пять на вес оценила ласку. Правосудия рука отпустила вожжи, Чтоб меня по пустякам больше не тревожить… Пережил я тот кошмар, впредь хожу безгрешен, А Цурюпа-хлебодар у ворот повешен". (В отдалённых чтоб местах не глазеть на вышки, Технология проста, может, даже слишком - Чтобы к честности ворюг было не придраться, Соберут общак на круг, отвезёт Аяцков И не к чёрту на рога, а к высоким лицам. Если честен, но богат - следует делиться. Вверх бабло передадут со всего Поволжья И на выборы пойдут с неподкупной рожей Что Аяцков, что Титов, что иные лица, Кто из них всегда готов лишним поделиться. Фараон у нас не зверь, человек приличный, Губернаторов теперь назначает лично. Свой итог я подведу - Правят бал масоны, Миллиардами крадут, тратят миллионы Виноделов выкупать не за ради хобби, А в своих руках держать водочное лобби Для того, чтоб круглый год им сподручней было Шмурдяком травить народ, превращая в быдло. Клан могуч их и хитёр, есть тому примеры: Примаков на них попёр - вылетел с премьеров…) Хлебодара фараон из своих предместий Не с каприза выгнал вон, а потом повесил. Не злой рок Цурюпу сбил битою бейсбольной - То Иосиф застолбил место за собою. Всё провидя наперёд на две семилетки, Свой народ он приведёт в золотую клетку, Выведет в имущий класс, обеспечит всходы, Как Чечне все льготы даст, но лишит свободы. С ним семиты прилетят воробьиной стайкой И в Египте посидят на кремлёвской пайке. Общий антисемитизм птицам не помеха. Налетят они без виз, чтоб всей стаей съехать. Приготовится плацдарм к Иегове славе. Моисей, их командарм, тот исход возглавит.   Глава 41. ч.3. Разгадка сна о тучных и тощих Понял царь, что не прожить впредь без проведенья. Толкователей гноить - это ж преступленье. Произволом Фараон озабочен очень: "Будь Иосиф хоть Кобзон - на свободу срочно!" Отворить пред ним засов, следует депеша. И ответ уже готов: "Забирайте к лешим". В зад спроваженный пинком из дверей темницы Шёл Иосиф с узелком под надзор полиций. Робу поменял малец на другую форму, Патлы сбрил и во дворец двинул к Фараону. Фараон его встречать сам навстречу вышел: "Сны умеешь толковать - о тебе наслышан. А умеешь - излагай суть не втихомолку, Не стесняйся, надевай ты свою ермолку, Снов обрывочных свяжи воедино нити И подробно изложи тайный ход событий. Содержанье моих снов ты, конечно, слышал: Семь упитанных коров из пучины вышли, В тростники прошли межой символы успеха. Я же с малою нуждой путался в доспехах. Сбился в сторону флакон между сапогами, Постоянно фараон с мокрыми ногами… Оглянулся я, и вот непотребных видом Семь других коров идёт, тощих словно выдры. Враз сожрали всех коров кругленьких и тучных. Не встречал среди скотов я худей и злюще. Хоть сглотнули, как циклоп, семь коров на пробу, Неприметно было, чтоб раздались утробы. Мослаки, крестцы, спина сделались острее. Так беззубая война жрёт и не жиреет. Скот худющий - тот же люд, чем бы ни питался, Как по жизни был он худ, так худым остался. В тот момент проснулся я и опять забылся. Головная боль моя, сон мой повторился С тем различьем, в что в ту ночь снов киномеханик, Снял свою бобину прочь про хвостов маханье, Ролик свой про злых коров заменил он споро, Перешёл без лишних слов с фауны на флору, Где зубов не полон рот и кишкам не тесно, Но и там борьба идёт за святое место. Семь колосьев напоказ, вниз пригнувших стебли, Пострадали в этот раз от остистых плевел. Семь порожних колосков съели семь набитых, Сериал продлили снов про коров-бандитов. Третья серия - комбед и на окнах доски… Стало мне не по себе с этой продразвёрстки. Если по исходу лет повторится нечто, Сиднем ждать прихода бед иль идти навстречу, Или срочно убегать, без поклажи даже Что от будущего ждать, точно кто мне скажет? Сна и отдыха лишён На ТиВи прорвался, Аж до Капицы дошёл, смысл понять пытался, Но разгадки вещих снов так и не добился. Зоотехник с тех коров струпьями покрылся, Прочь со скотного двора убежал тушуясь. Начинает каждый врать, кого ни спрошу я. Про колосья опросил агрономов здешних… Оправдай, по мере, сил ты мои надежды. Нострадамус подкачал - не успел родиться. Мне к вредителям-врачам надо обратиться. Ты ведь, кажется, одной крови будешь с ними. Может быть диагноз твой паранойю снимет, Что у царственных особ тенью в изголовье - Как им гвоздь вбивает в гроб низшее сословье. Поусердней напряги мозжечок свой серый И познанью помоги истинною верой". Знал евреев слабину Фараон-психолог, Вовремя упомянул про всесилье Бога. На Иосифа сошло свыше озаренье, И услышал фараон мыслей подтвержденье: "То, что обнажили сны малою нуждою, Обернётся для страны страшною бедою". А какая та беда - для царя загадка. Фараону иногда тоже, брат, не сладко. И в прострации пока деспот пребывает, Мы послушаем сынка, он ответы знает: "Даст Господь тебе совет, словно градус брага, Зло неотвратимых бед обратит во благо. Сон увиденный един, хоть разбит на части. Не ошибся господин, что грядут несчастья. Распознать значенье снов - нам дорога к Фрейду, В части психики основ к Господа полпреду. Доказал учёный наш, что из подсознанья Мучит нас иная блажь хуже наказанья. С пальцев капает вода, но не на подворье - То не малая нужда, а большое горе. Семь колосьев, семь коров - это будут годы Изобилия, плодов… А потом невзгоды Прилетят - семь лет страдать, мучить селезёнку, В плуг несчастную впрягать тощую бурёнку. Семь благополучных лет, не придумать лучше, Вдоволь мяса на обед даже смерд получит. Про диету в каждый дом, как сжигать излишки, Миллионным тиражом разойдётся книжка. На восьмой несчастный год зной придёт и холод, Вместе с ними недород, а за ними голод. А когда народ проест все свои запасы, Обгрызёт монах свой крест, выскочит из рясы, Поведёт коров худых тучных жрать собратьев. Саданёт дубьём под дых всем аристократам Поп Гапон иль кто иной, либерален крайне. В центр попрёт народ хмельной с городских окраин. Новый криминалитет ринется в столицу. Победивший Ревсовет спляшет ламцу-дрицу И на части будет рвать жирную породу, От жилетки рукава выделит народу. Папандопула-остряк встанет на раздачу, Будет весело швырять решку на удачу - И тогда блатная масть свой мандат предъявит. Из воров в законе власть пасть свою раззявит. Эта власть потом сожрёт и коров строптивых…. Вот такая, в целом, ждёт двор твой перспектива". Лишнее не сберегли - ваша песня спета, Жир накопленный сожгли… а виной диета. (Голод - страшная беда, по себе я знаю, От излишков иногда даже голодаю. Мне секрета не открыть - вес сгоняют плёткой, Но не следует шутить над пустой похлёбкой. В год голодный, господа, на погосте тесно И ирония тогда просто неуместна.)   Глава 41. ч.4. Антикризисная программа Иосифа Отгадал Иосиф сон, Фараон доволен, Только ход событий он изменить не волен. Что бы ни было с того - молодец Иосиф. (В передачу "Где, Кого…" милости мы просим. За разгадку вещих снов за минуту быстро Стал бы он у знатоков в звании магистра И хрустальною совой награждён за резвость, А с судимостью его разберётся Резник. При Давидовой звезде пребывал в обнимку Он бы в обществе Друздей на фамильном снимке. Что знаком с самим Бурдой, горд был чрезвычайно, Знал отлично, кто такой Вовочка Молчанов. С ним мы не были друзья, разве что знакомы. За минуту он меня, думаю, не вспомнит. Всех не уместит строфа здесь людей приличных. Для истории сей факт просто безразличен. Набиваются к ней в клеть типажи культуры, Мы ж в историю влететь можем только сдуру. Что ни скажем - этот мир от обид не вспучит, А Иосиф - наш кумир, образец для "лучших". Как кормил он задарма свой народ в неволе, То великий Томас Манн описать изволил. Как взлетел сын высоко, про его интриги Кто копает глубоко вынесет из книги. Я же не читал, к стыду, золотые строчки. Для меня даёт руду сам первоисточник. На понятья не ведись, равенство, свобода… Основная в Книге мысль, как закон природы: Жизнь построить на понтах - выдумка пустая, В человечестве и так глупости хватает. Чем быть по уши в дерьме, типа Горбачёва - Лучше вспомнит обо мне пусть Молчанов Вова). Но вернёмся мы туда, где обычай древний, Где Цурюпу без суда вешают на древе И лишают головы, чтобы не торчала, Вид столицы, Древних Фив, впредь не омрачала. В снах чужих поднаторев, одарённый малец, Бишь Иосиф, типа Греф, свой провёл анализ, Сон на части разложил, сумму подытожил… Уличить его во лжи было невозможно. Про жару и про мороз рассказал по ходу, Не иначе, взял прогноз из Бюро погоды. Экономикой пять лет Ося занимался, Но любимый был предмет у него - финансы. Антикризисных шагов выстроил цепочку, Чтоб на происках коров впредь поставить точку. По призванью эскулап и стукач до кучи В экономике завлаб Фараона учит: "Сделай так, как поступал будущий Иосиф - Разберись ты без серпа с кадровым вопросом. Где станки не антураж - всё решают кадры. За простой и саботаж отправляй на нары. Перебрав весь пантеон с думскими богами, Пусть отыщет Фараон с крепкими мозгами, Можно с кем стакан винца на госдаче выпить. Пусть поставит мудреца над землёй Египта. Чтоб страной он мог рулить из своей качалки, Полномочия вручи аж до чрезвычалки. Обряди его в камзол ты не ради власти, Беспредельничать дозволь за народа счастье. Чушь отменную несут сотни мудрых лысин. Пусть загонит царь в сосуд дух инакомыслья, Надзирателей везде выставит опричных При Давидовой звезде в подчиненье личном. Пусть растит свой ананас мытарь легитимный, Пятую с дохода часть в фонд резервный снимет. Мир от голода пока схватки не скрутили, Он от рябчиков бока пусть хранит и крылья. По пустыне Нил течёт, ил даёт в натуре. Пусть гешефт муж извлечёт с этой конъюнктуры. Чем богат кормилец Нил иноземцам впарит, Цену выставит на ил аж по сто за баррель, А закончится илок, курс пойдёт пониже, Черканёт о том мелок на Чикагской бирже. Нефтедолларов поток схлынет понемногу, Напророчит нам пророк новую дорогу. Перебрав весь пантеон с думскими богами, Пусть отыщет фараон с крепкими с мозгами Хоть Чубайса, хоть Квашу (тоже парень в доску), Об одном лишь попрошу - чтоб не Жириновский. Неизвестно для чего он готовит почву, У евреев от него аллергия к ночи. У него отец юрист - оказалось мало, Генетически не чист - мама подкачала". (Где мздоимцы правят бал, путь страны неясен, Большевик-национал там вдвойне опасен. Показательный урок царь задаст мальчишкам - Максимальный влепит срок Эдичке за книжку. Посидит Лимонов пусть, а его нацболов Дустом выведет Минюст, сдаст мальчишек в школу. Макашов начнёт растить пейсы понемногу, К покаянию ходить станет в синагогу И однажды показать, как евреев любит, Край не станет обрезать - полностью отрубит, Чем задел себе создаст у электората, Рыкнет на рабочий класс: Не лепи горбатых! Горбачёва одного нам с лихвою будет... Удавить бы нам его с Ельциным-Иудой. Не прямой для простаков смысл в строфу рифмую, Но за нищих стариков - можно и впрямую. Наш народ тогда попал, Как Христос с Иудой, Разобравшись обозвал Ельцина паскудно, Одним словом передал всё его отличье. Я с заборов передрал это неприличье. Педерастом алкаши обзовут за дело. Это качество души, а не прихоть тела. Не хочу я здесь гнобить гомосеков касту, Всех ориентаций быть могут педерасты. Любит девочек порой семьянин примерный, Но в политике герой гей первостепенный. Объяснить загадку ту сложно, но возможно - Гомосека за версту чувствует художник. В голубых полутонах кто наш мир рисует, Мягким облаком в штанах нынче не рискует. Мы на шалости любви смотрим толерантно. Можно женщин не любить и не без таланта, Словом ласковым сравнить с милиционером... Как пол слабый оскорбить - Дума в том примером: Дать бы Жирику лет пять, а не тут-то было - Депутата обижать Дума запретила. Трансвеститам в Думе той править бал недолго, Слабый пол обидит кто, тот обидит Бога. Доживут до лучших дней жёны наши с вами И получат от властей вспомоществованье). Извините опус сей, отошёл чуть влево И растёкся как кисель мыслями по древу. Стоит ли меня винить за мои виденья, Если столько в наши дни с Книгой совпадений.   Глава 41. ч.5. Благодатный это край, где кради, что хочешь Авиценна, Гиппократ, Путина полпреды... Исцеляют доктора, лечат мироеды. Времена переплелись... Вслушаемся лучше, Что влагает финансист в царственные уши: "Перебрав весь пантеон с думскими богами, Пусть отыщет фараон с крепкими мозгами Делового пацана тёртого конкретно, А не облако в штанах голубого цвета. Нужно чтоб он выступал с нашею программой, А не тролль-бисексуал выл под фонограмму. Заберёт излишки он с нищего народа. Сохранит свой генофонд тучная порода. Кому надо рот заткнёт, жвачкою залепит, Пудры в полость наметёт на десятилетья. Как Явлинский, подведёт под разбой платформу И жилищной глушанёт всю страну реформой, Пенсионной саданёт хуже, чем болванкой, И с Зурабовым добьёт старость, как подранков. На вход-выход возведёт всюду турникеты, В чистом поле разобьёт биотуалеты, Огласит решенье вслух: Впредь мочиться платно! Запретит гонять в катух по нужде приватной. Он не семь, а тридцать аж лет голодных сдюжит. Вот такой царю типаж в управленцы нужен. Дело надо начинать с кадровых вопросов И метлой поганой гнать всех единороссов". Фараон на те слова взял мальца за лацкан: "Ты, Иосиф, голова, правильной закваски. Чую силу не юнца я в тебе, Иосиф, Не случайно без конца ты торчишь в Давосе, Мировому, как никто, глобализму предан. Быть тебе, мой конь в пальто, впредь моим полпредом". Обратился к слугам царь, к думской своей свите: "Где найти нам молодца, при какой элите, Чтоб совсем не с кондачка был он богом избран, Каждой клеткой источал дух капитализма? Надышался я сполна затхлостью бомонда, Лучше пахнет от слона или анаконды. Льют за пазуху Шанель девки на панели, Мне ж солдатская шинель запахом милее. Кто бы так благоухал? Из номенклатуры Подходящей не сыскал я кандидатуры. Отгадал Иосиф сон про худых и тучных. Среди множества персон не найти нам лучше. Не хапуга, не бандит, пострадал от женщин, С ним значительный кредит МВФ обещан. Представляю на коне нового премьера, Чрезвычайные в стране объявляю меры". Царь свой перстень с пальца снял, в нём карат без счёта, И на Осин нанизал высший знак почёта. Золотая цепь на грудь… После всех примерок Любо-дорого взглянуть стало на премьера… Не Лужкова гардероб, кепка на макушке... Стал Иосиф первый жлоб в касте самых лучших. Подписал монарх указ, волею Господней В доверительный сдал траст все свои угодья, За собой оставил лишь престоловладенье - Если вдруг мальчиш-плохиш с гадским поведеньем Всю страну введёт в обман, злой монетаришка, И в оффшоры задарма сдаст зерна излишки. Так Иосифу сказал грозный повелитель: "Ты не просто феодал, ты земли правитель. Весь египетский народ без тебя отныне Ни рукой не поведёт, ни ногой не двинет. Чтобы нищие у касс не вопили хором, Сформируй мне средний класс, в нём теперь опора. Тощий скот переведи ты на упрощёнку, И хранилища найди - где хранить сгущёнку. Знает пусть простой народ и проныра прыткий: Чем заткнуть кому-то рот, есть у нас в избытке. Вырвать чтоб никто не смог царственный наш скипетр, Создадим единый блок Родина - Египет. (Малый бизнес в сто пудов встанет понемножку… Пусть растит близ проводов поц свою картошку. Даст прибыток огород, меж опор разбитый, Если с дачи не сопрёт бомж все реквизиты И с посудой дармовой, взятой у бабули, Сдаст потом тот лом цветной, а получит дулю… Лом в Литву отправит жлоб. А мужик окстится, И за проводом на столб, чтоб опохмелиться… А сгорел дурак - не лазь без перчаток в небо, Чтоб цветметовская мразь жизнь вела небедно. Жилы со столбов снимай в кошках на калошах... Благодатный это край, где кради, что хочешь). Разделение слоёв вырастит безмерно, Ведь без классовых боёв скучно благоверным. Хлынут под столичный кров дети разных наций Всех оттенков и цветов и ориентаций. Чёрный слой и голубой будут как прокладка Между тем, кто за тобой, и кому несладко. Поведут всех за собой тучные коровы. Для формации такой нужен лидер новый. Чтоб в общении с людьми им язык не мучить, Имя новое прими проще, благозвучней, Чтобы лишних гласных груз не давил на череп, Ветерком срываясь с уст восхищённой черни". (Звучным именем в веках расписались оба: Ося - Цафнах-панеах, Наш Иосиф - Коба. И пошли они в народ, в Фивы, в Кутаиси, Их история ведёт за одни кулисы. Лишь наслышанный про них ведает подробно, Что работали они на охранку оба. Из Сибири на Кавказ в лютую погоду Коба дёру дал пять раз за четыре года. Не на льдине дрейфовал он, аля Папанин - Кто-то пропуск доставал. Даже не был ранен Грабил наш герой когда банки, пароходы. А что руку волочил - извините, годы). Был другой Иосиф вхож в мир, где крысы дохли, И прикармливать вельмож руки не отсохли. Нёс Иосиф им в подвал вина гулкой ранью И судьбу придворных знал за три дня заранее. Знал он, якобы из снов, ждать кому регалий, А кому впредь суждено быть без гениталий. В тридцать лет Иосиф пред Фараона лице Был представлен при дворе от лица полиций, От начальника тюрьмы с кучей поощрений, В чём причина, видим мы, взлётов и падений. Глав нам шлют не абы как, не из табакерки. Не простой на них пиджак, с ФСБ примерки. Правда, есть другой пример, на Саакашвили По заказу ФБР мантию скроили. Горбачёв пошёл на юз, сел всем задом в лужу, Уцепился за Союз - стал совсем не нужен.   Глава 41. ч.6. Реформатор, типа Греф, действовал умело Ося почему взлетел, угадать несложно - Связь надёжную имел он с масонской ложей. Полицмейстера фискал стал главней. Иосиф Свой налоговый оскал выказал под осень, Жал Египет хлеб серпом. С Цафнаха указки Заполняли куль зерном строго под завязки. Вкалывал без выходных, был душой он молод, Уговаривал тупых, в ход пуская молот. Приносила же земля из зерна по горсти, Не напрасно на полях гнили чьи-то кости. Плёткой били от плеча. В рабской той отчизне Можно было лишь мечтать о капитализме. Сфинкса вырубить киркой - вам не чресла нежить. Впрочем, строить лучший строй - методы всё те же. Как закладывал Гулаг Троцкий и компашка, Ося, Цафнах-панеах, был ещё милашка… Средь заснеженных равнин аж в глазах рябило От бесчисленных корзин из-под крокодила, Что когда-то на спине нёс крестьянин с песней О невиданной стране всех иных чудесней. Женщину из высших сфер дали в жёны Оське. Тесть у Оси Потифер, жрец Илиопольский. Асенефу Бог хранит, в изобилья годы Карапузов двух родит жреческой породы. Подвиг в том иль кретинизм, как сказать. В Египте Хуже антисемитизм был чем где б то ни б то. Получая в огород лишь сплошные камни, Проходил святой народ Божеский экзамен, Мёртвой хваткой за добро всё одно цеплялся, Когда вывести народ Моисей пытался. (Вековые за Суэц войны шли в страданьях, Семидневная вконец портит ожиданья, Что Египет сбросит гнёт всех предубеждений И к Израилю примкнёт не по принужденью. Как ошейник до сих пор Суэц на Египте. Так и слышится апорт, только на иврите. Историческая месть в воздухе порхает, Юдофобы наши здесь просто отдыхают.) Фараон без параной был иных мудрее, К управлению страной он привлёк еврея. (И привлёк не по статье, укажу особо, Как когда-то без затей привлекал всех Коба. Порулить призвать пора тех, чьи глубже корни. В одну харю хватит жрать, пусть других накормят.) Царь с Иосифом тогда не ошибся слишком. Ося в сытые года накопил излишков. Когда нефть летела вверх аж под сто за баррель, Он не праздновал успех, а лепил амбары. Столько в них тогда сложил он зерна на старость, Что у пропасти во ржи ржицы не осталось. Реформатор, типа Греф, действовал умело, На чужой забрался шлейф, суть пока да дело. Недра лихо извлекал, как землечерпалкой, Аравийский шейх пока не освоил палку, А подрос, встал на мыски, стал махать не глядя - На песочницы мои, мол, не зарься дядя. Весь накопленный в веках с мезозоя гумус, Гнал налево, ил толкал за большие суммы, И пока кормилец-Нил не случился болен, Интенсивное внедрил Ося травополье, Про запас зерно тащил, сыпал, сколько влезет, И землицу истощил он тогда донельзя. Неслучайно, что при нём голод приключился. В реформаторстве своём сильно отличился Ося - Цафнах-Панеах со своей дубиной. Дело было не во снах - кто сидел в кабине И процессом управлял, ведь страна, что ослик… А каким Египет стал - всё вали на Осю. Но не станем осуждать, был он молод слишком. Тридцать семь, что за года - попросту мальчишка. Потерял бы со штанин он в момент лампасы, Не скопи тот господин хлебные запасы. В специальных городах прятал всю пшеницу Ося - Цафнах-Панеах, Коба для партийцев. (За свои приняв общак, вождь не без амбиций На любой пойти мог шаг, лишь бы не делиться. Генецвали грабанул кассу, ради смеха, Снёс к вождю Камо баул, тот в Женеву съехал, Где безбедно проживал вождь всех нищих Вова, Свои тезисы писал, низвергал основы. Чтоб Камо не донимал с долей непомерной, Вождь его в охранку сдал, знал - стальные нервы, Низкий болевой порог у Камо с рожденья. Так партийные сберёг Ленин сбереженья. А Камо не подкачал, большевик примерный Сколько Ленин задолжал, позабыл наверно…) Изобилия семь лет прочь умчались мухой. В ход пустили свой кастет голод и разруха. Кто когда-то попадал под тех лет раздачу, Не забудет никогда, как детишки плачут И однажды навсегда замолчат мальчишки… Осе почести воздать надо за излишки. На чужой земле пекли пышки из соломы. Там, наверное, свои были агрономы, Не радетели страны, а простые воры. Всем правителям иным дал Иосиф фору, Ссыпал хлеба в закрома он на семилетку. Был Иосиф и весьма управленцем крепким. Голод на земле крепчал. В ругани и в давке Люд голодный натощак шёл громить прилавки. Разорения страны не желая вовсе, Хлеб на рынок в три цены выбросил Иосиф. (Так Бориска Годунов открывал амбары. Взбунтовался всё одно люд младой и старый, В город шёл из дальних сёл снять с бояр излишки И в итоге на престол сел Отрепьев Гришка.) На питание всегда, на батон пшеничный Даже в сытые года спрос неэластичный. На продукты Милых Мил со Смирновской вкупе, Сколько цену ни ломи - всё равно раскупят. Не один провидца дар выдан был герою. Так Иосиф хлебодар стал богаче втрое. Это рынок, господа, кто ж его осудит. Предприимчивый всегда не в накладе будет, А особенно когда за тобою плётка И большие города под твоей подмёткой. (Про Батурину пример вспомнил я не к ночи. Муж простой столичный мэр с кучей полномочий... Но того лишь ждёт успех, кто к нему стремится. Нашей мэршой "лучше всех" можем мы гордиться. И тебе их клан, и мне, каждому примером - В работящей их семье все миллиардеры. Скажет кто - под каблуком мэр - тот не без лени… А что гордость та с душком, им с Лужком до фени.) Осе служат не за страх бывшие бандиты. У людей рябит в глазах от затылков бритых. Не в раю под звуки арф денежки куются. Лентой траурною шарф может обернуться. Отвращенья на лице Бог наш не скрывает. Деньги средство или цель - дела не меняет. Деньги делать тот же секс - радость в перспективе, Но одно различье есть - сам процесс противен, Даже если ты не жлоб, не скупец паршивый. Звучно слово филантроп, да звучит фальшиво. Был Иосиф не фашист, деньги брал без боя, По закону финансист всё себе присвоил. Честь воздать ему пора за его прогнозы, Что от царского двора отвели угрозу. С бунтарями был суров, поприжал рабочих, Тучных спас тогда коров от нападок тощих. Благодетелем назвал я б его с натяжкой. От реформ и стар, и мал застегнули пряжки, Затянули ремешки до последней дырки, Тот, кто прыгал за флажки, парился в Бутырке. От апатии страну вылечил Иосиф, Тех, кто всех тянул ко дну, крокодилам бросил. (Авиценна, Гиппократ, Путина полпреды... Исцеляют доктора, лечат мироеды. Лекарь или мироед - вечная дилемма, Пять миллениумов лет для беседы тема. Ждём, вот-вот оно придёт чудное мгновенье, В миг один произойдёт наше исцеленье. Без ответа на вопрос, как изъять излишки, Засыпают в мире грёз глупые детишки. Пусть узнает детвора правду про полпредов: Исцеляют доктора - лечат мироеды.) Ося - Цафнах-Панеах в годы недорода Поступил как патриарх и спаситель рода. Мне ж не видится в веках разницы особой - Чем был ихний Панеах дальновидней Кобы? Совпадений здесь не счесть, прозорливцы оба. Но различье всё же есть между Осей с Кобой. Коба наш не падал в ров, где лежал не ропща, Тучных не любил коров, а Иосиф - тощих.   Глава 42. ч.1. И супружеского выше ставил он гражданский долг Голод был почти что норма По библейским временам. Ту наследственность не скоро Изменить удастся нам. Объективные причины: Холод, засуха, война. Но и просто хреновщины Накопилось до хрена. Если можно дистрофию Вылечить иль подлечить, То от дури простофилю Не излечишь на печи. Дураки растут в народе Как бурьян или репей, Сколько тот сорняк природы Гербицидами ни лей. Где безбашенного носит, Трын-трава не прорастёт... Ждёт народ, когда Иосиф Все амбары отопрёт. А Иосиф хуже фрица Монополию блюдёт И пшеницу за границу За бесценок продаёт. Здесь ни долг, ни клуб Парижский, МВФ или общак Первобытно-сионистский… В общем, дело было так. Пилигримом по всем странам Голод с посохом блуждал И дошёл до Ханаана, Где Иаков проживал. В мокроступах-скороходах Голод по миру бродил, Украину мимоходом И Поволжье посетил. Мор и голод дружной парой За татарином бредут. Лучше пусть придёт татарин, Говорили, но не тут. Биваки располагались От Орды за семь морей, И татар здесь не боялись, Были страхи посильней. Дуба дать кому охота? И пока не рухнет твердь, У людей одна забота - Без диет не умереть. От волхвов узнал Иаков, Что войны в Египте нет И в амбарах хлеба с гаком Накопил какой-то мент. Родовое из серванта Серебро достал отец, Сыновей за провиантом Посылает за Суэц. Пусть за взятку, как угодно, Но пришлёт для них вагон Оборотень тот в погонах Или вовсе без погон. На хвосте несёт сорока Новости, но нет сорок В дебрях Ближнего востока. Отстаёт от нас восток, Потому братья не знают, Что в Египте в тот момент Всем Иосиф заправляет, Ими проданный клиент. Девять братьев Панеаха, От неведенья глупы, Держат путь, пока без страха, Хлеб в Египте закупить. Запрягали хлопцы кони, Лишь остался брат один, Мамой названный Бенони, А отцом Вениамин, Брат Иосифа по маме, Что Иаков схоронил. Был Иаков моногамен И Рахиль свою любил. Размножаться нощно, денно Был от Господа указ, От жены гулять изменой Не считалось, как у нас. Не влюбиться невозможно В сладкий вкус восточных губ. Обрабатывал наложниц Папа Карло однолюб. В старину детей ценили, Не была мораль строга. К двум желанным от Рахили Ещё девять настрогал Буратин тогда папаша. Без семейного врача Кто и от какой мамаши По зарубкам различал Малышей. (Шучу, конечно). От Рахили сыновей (Той, что родом из Двуречья) Он любил всего сильней. Справивши по Осе тризну, Вспоминая Бени мать, Он боялся больше жизни И другого потерять. Про Израиль миф развею - Пересыльный он барак. Корни древние евреев У Евфрата, где Ирак. Патриархи по влеченью Брали жён там дорогих. Не явился исключеньем Сам Иаков среди них. Климат мягкий, несуровый, Всё, казалось, зашибись, Но семиты-скотоводы Даже там не ужились. Истина покрыта мраком: Что их двинуло оттель? Подались они, однако, До обещанных земель. Бедные переселенцы, Что поверили в тот бред - Палестина только сенцы В доме, где покоев нет. Заполнять пустые ниши Завещал еврейский Бог И супружеского выше Ставил он гражданский долг. (Почему же либералы Нам страну свою любить Запрещают? Божьей кары, Не боятся, может быть? Удивляюсь я на наших Демократов иногда. Может, мало вы поблажек Получили, господа? Пока деды закрывали Все границы на засов, Внуки правду узнавали От "Свобод" и "Голосов". Власти ставили глушилки, Затыкали правде рот. Диссидентам шли посылки Камнем в чей-то огород. Кирпичи ловили ловко Проходимцы с разных мест, Как Щаранский и Буковский Выражали свой протест. Вырастали недоумки И с надеждой на успех Поклонялись толстой сумке, Быть желая "лучше всех", Поглощали сигареты, Обсуждали ерунду, Убеждая всех при этом, Что живут они в аду. Так из преисподней вышел Либералов высший класс, Своё кредо утвердивший На деньгах "In God we trust". С этой верою протухшей Разграбленья вожаки Всю державу, словно тушу, Разодрали на куски - Не зашить и не заштопать - Грифы, Грефы, вороньё... Налетело хитрожопых На отечество моё Столько, что уж русским духом, Извините, не разит, И гламурная старуха Вырождением грозит. Мир изменится вчерашний. Ясно видится момент: Наш премьер - Натан Щаранский, А Буковский - президент. Как на зоне в мокроступах Им страной большой рулить. Жаль, что Хельсинскую группу Станет некому кормить. Оценили панораму Нувориши-плохиши И умчалась на Багамы Куролесить от души. С ними нам не прохлаждаться. Мы ж в Египет подались, Где, как чирей, зарождался Рабский наш капитализм.)   Глава 42. ч.2. Прейскурант Иуд Многомордный, многоликий Шёл в Египет караван, Ибо голод был великий, Посетивший Ханаан. На верблюде не в трамвае Ехать, пейсами крутя. Зад на сёдлах набивают Оси-Цафнаха братья. Все дела иные бросив, Прогоняя должников, Самый главный босс Иосиф Принимал оптовиков. Поклонились брату братья Аж до матушки-земли С выражением симпатий, Не напрасно, дескать, шли. При египетском сатрапе Ухом, рылом не ведут, Что кровинушка по папе Самым главным будет тут. Но родню узнал Иосиф, Только вида не подал. Он братьям припомнит после, Как в канаве он страдал, Ограниченный в движеньях За провидческий свой сон. Рабство как освобожденье От Иуды принял он. Ведь могли убить в запале, Если бы не брат Рувим, Что ходил к служанке Валле. Ну, да Бог пребудет с ним. Это больше чем измена, Если брат тебя продал. Впрочем, собственную цену Сам Иосиф не узнал. Тайну сделки той под пыткой Не откроет брату брат. Мне же стало любопытно Знать про древний прейскурант. На конкретном взять примере, Сколько стоит супостат, Если в сребрениках мерить Возраст Оси и Христа? Выручка Иуд тех вкратце Об еврее говорит: Двадцать стоит лет в шестнадцать, Тридцать будет в тридцать три. (Лучшие упустишь годы - Поизносится товар, Трансфертные лишь расходы. С мертвеца какой навар? Думаю, чем к смерти ближе Больше будут нас ценить, Лишь одну проблему вижу - Вид товарный сохранить. Хочешь выглядеть чуть краше - Пятачок на облучок. Впрочем, это дело ваше, Но кончается лачок, Что усопшего обличье Помогает освежить И в гробу посимпатичней, Как живого, уложить. На такой лачок деньжата Соберутся без труда. Тут никто не станет жаться… Это бизнес, господа.) Всех правителей фартовей Босс Египетской земли На братьёв глядит сурово - Кто такие, с чем пришли? Сам о том прекрасно знает, Отделяет от толпы И с пристрастием пытает, Вспоминая про снопы, Что однажды поклонились В ноженьки к снопу его. Сны провидца подтвердились. Что Иосифу с того? Лишь лишенья да невзгоды. И, возможно, поделом Про потерянные годы Вспоминать ему в облом - Как молил братьёв наивный Не убить за компромат, А в ответ лишь инвективы, Мат, короче, перемат. (Дара Божьего признанье В людях ценится сто крат, Лишь когда твои дерзанья Не предвидят результат. А когда в ногах держава, Выше некуда залезть - Всё вокруг пустая слава, Зависть скрытая да лесть. Ловко карлики умеют Кулачки совать под нос До тех пор, пока пигмеев Ты своих не перерос. Жёлудь деревом зелёным Вырастает неспроста, Дуб своей обязан кроной Тем, кто жёлудь есть не стал. Подведу итог беседы: Тот, кто нас приободрил, Не обгладывал посевы - Не последний гамадрил). Сон братьям мозгов под осень Не добавил - в трёх снопах Заблудились и пред Осей Пребывают в дураках, Кто пред ними - без понятья… Вспомнив про злосчастный ров, Рабство, стал Иосиф к братьям Пуще Сталина суров. Но умел скрывать он злобу, Не кричал семь раз на дню И семинаристом Кобой Почитал свою родню, Сор не выносил наружу. Но в интригах не простак Он Вышинского не хуже Разыграть умел спектакль. Как тиран в тридцать девятом, Обвиненье бросил он: "Всяк из вас есть соглядатай, Диверсант или шпион. Под зерно мешков нашили, Появились неспроста - У державы вы решили Вызнать слабые места. Наготу земли пришли вы Изучить, чтобы узнать, Где дозор стоит паршивый И как легче его снять". Отвечали братья: "Хлеба Лишь купить, твои рабы, Мы желаем. Непотребно Нас во всех грехах винить. Ханаана коммерсанты, Деловые господа Мы в шпионах-диверсантах Не бывали никогда. Одного мы человека Будем дети. Ханаан Сел давно на картотеку Без поддержки разных стран. Из одиннадцати сводных Брат Иосиф наш почил. Младшего, из благородных, В путь отец не отпустил". "Вот и я о том - почивший Продолжает свою месть - Соглядатаев почище Вы заложниками здесь. Верить вам с какой мне стати? Не валяйте дурака, В доказательство представьте Благородного сынка. Вы отсюда не уйдёте, Есть уже о том приказ, Если мне не приведёте Брата младшего из вас. Одного домой пошлите, А другие посидят До тех пор, пока в Египте Не появится ваш брат. Мне вас, как врагов народа, Здесь придётся задержать, И боюсь, судьбы Ягоды Вам тогда не избежать". Передал братьёв под стражу, Продержал всего три дня, А потом юрист со стажем Своё мненье поменял. Без конкретных обвинений, А тем более улик Личности для выясненья Срок даётся невелик. Не бомжи, не аферисты, Не бандиты, наконец, В ожидании томится Не накормленный отец... Вспомнил Ося, как он пылко Все пороки обличал И за "Балтики" бутылку На Рувима настучал. Сердце у сатрапа тает, Капли капают в живот, С поджелудочной стекают, Попадают в пищевод. Лишь с остатками от чая Железы достиг фермент, За любовь что отвечает, Тут вконец растаял мент. Сердца сок с мочою слился И на улице уже. Лишь пузырь освободился, Легче стало на душе. Если нашему либидо Милосердье не вредит, Забываются обиды, Словно не было обид. Мент к братьям уже без мата Обращается в ночи, И теперь не ультиматум - Предложение звучит: "Я от вас, коль вы не лживы, Доказательства дождусь, И останетесь вы живы, Ибо Господа боюсь. Я дорогой откровенья По его иду лучу, Брата младшенького Веню Получить от вас хочу. Не возьму на сердце камень - Покарать вас с высоты, Хоть признаться между нами, Вы отменные скоты. Про отца страданья знаю, Про ужасный недород. Из тюрьмы вас отпускаю Дабы не погиб ваш род. Одного из вас под стражей Подержу я под замком, Пока вы с зерном поклажу Отвезёте в отчий дом. Возвращу его вам быстро, Как придёт Вениамин, В ваших помыслах корыстных Не замаранный один". И для верности добавил: "...Чтобы вам не умереть, А не то трамвай задавит Иль другая ждёт вас смерть".   Глава 42. ч.3. Неужели это совесть голос слабый подала? Хороша альтернатива. Призадумались братья И друг к другу обратились После этого битья. Что подвигло братьев, Бог весть, Вспомнить давние дела? Неужели это совесть Голос слабый подала? "Бог за наше злодеянье Суд свой праведный вершит, Налагает наказанье За страдания души Те, что вытерпел Иосиф, Нашей милостью изгой. Не заслуживал он вовсе Жалкой участи такой. Слушали его не слыша, Когда нас он умолял. Чрез него нам сам Всевышний Свою волю объявлял. Кстати, что сейчас дремучий Дух имеет нам сказать?" Поплотнее сбились в кучу, Стали медиума звать Разузнать, судьбу какую На чужом примере им Дух предложит, не блефуя, Иль останется глухим К их постигшему несчастью... Был ещё не слишком строг, К оккультизму обращаться Разрешал еврейский Бог. Знать судьбу братья хотели. Им поведал третий глаз, Как с любовницей в постели Трумэн подписал приказ О бомбёжках Нагасаки, Как Господь его судил И какие выпить ссаки Он его приговорил: "Президент преступный Трумэн, Сатана за твой приказ На то место, чем ты думал, Столько раз натянет глаз, Скольких ты убил японцев. Наблюдать тебе, изгой, Не затмение на солнце, А кисту и геморрой". Я так думаю, Иосиф Вверг братьёв своих в гипноз, Их стенаниями в голос Умилялся он до слёз: "Мы сюда пришли за хлебом, Но ужасен жребий наш - Вниз глядеть и видеть небо В отражении параш..." "Говорил вам: Не грешите Против отрока" - Рувим Чувств растрёпанных в зените С осуждением к другим Обратился вдруг к братишкам, Лицемерья образец, Ведь ему тогда мальчишку Охранять велел отец. Говорил высоким слогом (Дать понять, что ты умней, Справедливей - имя Бога Помогает всех верней): "Кровь на нас легла позором, За неё с нас взыщет Бог"… (Удивлён я - где тот Зорро Эту кровь увидеть смог? Не убили, слава Богу, Стал Иосиф атаман. Ну, подумаешь, немного Поработал задарма. Человек другим не станет. От сохи мечтает тать, Как бы половчей заставить На себя других пахать.) Сам Рувим пусть тёщу лечит, Здесь задумал он схитрить - Снять и на чужие плечи Всю вину переложить, Испугался, что накажут, Отдадут под трибунал - Про Иосифа продажу Рапорт он не написал, Думал, будучи моложе: Сгинул Ося, хрен бы с ним. Не хотел отца тревожить Сострадательный Рувим. И пока братья стенали - Зря продали, то да сё, Одного они не знали, Что Иосиф слышит всё. Между ними, как рабочий, В тот ответственный момент Ошивался переводчик, Завербованный агент, Мастер на такие штуки. Знает каждый атташе - Длинные сатрапа руки Начинаются с ушей. В дальних комнатах Иосиф, Чтоб никто не услыхал, На подушки тело бросил, Сильно так переживал, Заходился от рыданий, Продолжал родню любить. Думал он о наказанье И о том, как их простить. Мщение и всепрощенье Встретились на кулачках. Жажда низкая отмщенья Проиграла по очкам В этом очном поединке У Иосифа в душе. Во всех смыслах был великим Иеговы атташе. Полежал минут пятнадцать, Отряхнулся, точно гусь, Вышел дальше притворяться Лицедеем братских чувств. Драматическим артистом С детства Ося быть хотел, На растроганное лице Маску строгую надел. Подавил в себе он стоны, Как в гестапо партизан, Взял из братьев Симеона, Как преступника связал, Поступил весьма сурово. Брал Сихем тот брат герой После акта полового С обесчещенной сестрой. Стратегический свой гений Тухачевским проявил - Всех обрезал, как растенья, Беззащитных перебил. (Что крестьян гонять в глубинке, Отправляя на тот свет, Что мечами по ширинкам - Разницы особой нет. Позже Сталин командарму, Что Кронштадт в крови топил, По делам воздаст недаром.) Ося тоже не простил, Посадил он Симеона. Помнил Ося, как садист Брат сдирал с него кальсоны И швырял в канаву вниз. Но Иосиф в высшей славе Выполнял, что скажет Бог, Рук своих не окровавил, А ведь очень даже мог Покарать как Чикатилу. Месть не овладела им. Родовое накатило Чувство близости к своим. Был готов тогда Иосиф Предпоследнее отдать, Чтоб отца увидеть проседь, Венечку поцеловать.   Глава 42. ч.4. О совести и честности Под Иосифа указку Полной мерою мешки Набивают под завязку Братья (те же мужики, Что приехали с Поволжья За пшеницею в Тамбов. А найти пшеничку сложно - Перебили мужиков). Но зерно Иосиф сыщет, Не посадит на паёк. Коммунизма призрак нищий От страны ещё далёк. Без разборок и делёжки Сможет нищенка прожить - Поклониться стоит в ножки И накормят, может быть. На египетских раздольях, Где ковыль растёт ничей, Мы накушаемся вдоволь Благородством богачей. Загрузить братьёв Иосиф Фуражом даёт добро И велит в мешки подбросить Ханаана серебро, Может, то, что так паскудно За него купец платил. (Деньги те подлец Иуда На блудниц давно спустил). Братья на ослов, верблюдов Хлеб навьючили в мешках. И пошли они оттуда Малой скоростью в песках. Совесть грузом за спиною Тяжелее горьких слов, Ощущение такое - Сами вроде тех ослов. (Если верить Кузнецову - Он поэт, библиовед - В языке еврейском слова Совесть не было, и нет. Заменяет совесть людям Огорчение, каприз… А бессовестных не любят - Значит, антисемитизм. Нет понятья - в эти дыры Выдувает душу вон. На иврите нет Шекспира, Не велик с того урон. По незнанью ближе к ночи Вру, конечно, атеист - Образованнее прочих Богослов и талмудист. Есть у них Шолом-Алейхем, И хоть нет у них Христа, Оголтелых шайке-лейке Талмудисты не чета. Возраженья слышу - ой ли? Юдофил и юдофоб Препираются до боли И меня загонят в гроб. За народы и системы Отвечать я не берусь, Лучше я от скользкой темы К изложению вернусь.) Брат один открыл мешок свой, Накормить хотел осла И остолбенел от шока Видя то, что Бог послал. Как вести себя не знает, Ошарашен не слегка - Серебро его сияет Из отверстия мешка. Прибежал к своим он братьям: "Серебро возвращено, Утаим его от бати И потратим на вино". Нет, подумали другие - Знак хорошим не назвать, Если помочи тугие, Оттянув, пустить назад. Это вам не обещанья, Вечно помнить и любить. Если деньги возвращают, Это значит - будут бить. Сердцем трепетно смутились, Пережить подобный стресс Даже к Богу обратились, Проявили интерес. "Что Господь задумал с нами Очень скоро сотворить, Если мент сорит деньгами И про то не говорит?" Так с халявным миллионом И с мучицей на мацу, Но уже без Симеона Братья двинулись к отцу. Встал Иаков преподобный, Без торшера абажур. Пред отцом отчёт подробный Вкратце я перескажу: "Над землёй той главный самый Принял нас средь бела дня, Говорил сурово с нами В соглядатайстве виня. Вёл себя как контрразведка, Унижая пришлых лиц, Что весьма бывает редко При прозрачности границ. У него система "Тополь", В бункерах запас еды, База в бухте Севастополь И с рукою нелады - Сохнет сошкой веретённой. (У Иосифов такой Был дефект приобретённый, У Иакова - с ногой.) Продержал три дня в подвале Нас в египетской тюрьме. Мы же духа не теряли, Поддержали реноме, Что честны мы, и при этом Заявили мы ему: Про крылатые ракеты Не расскажем никому. Нас одиннадцать сначала Было братьев на крыльце, Одного из нас не стало, Самый младший - при отце. Нас числом осталось десять, Симеон в темницу взят, А развесить нашу честность - Хватит и на пятьдесят". (Факт открыл я интересный: Если Библия не врёт, На востоке самым честным Был израильский народ. Впрочем, этот довод спорен, Не согласен с ним Коран. А где вор сидит на воре, Самый честный там баран.) Но продолжим братьев повесть, Что поведана отцу В оправданье или в гордость За мучицу на мацу: "В нашей честности семитской Усомниться смог тиран И отправил в путь неблизкий Хлеб доставить в Ханаан. Одного из нас залогом Приказал оставить он. И по жребию в остроге Оказался Симеон (Тот, что до того всех лучше Брал подрезанный Сихем. Как Иосифа он мучил Не рассказывать же всем). Обещали, скоро будем. За одно ты нас прости - Веню нас сатрап принудил Вместо Сёмы привести. "Младшего желаю брата - Говорил он - лицезреть Я желаю и обратно Отпустить. Иначе смерть Ожидает Симеона. Юрисдикция строга К соглядатаям, шпионам И к пособникам врага. Привезёте Веню если, Что честны вы, буду знать И в Египте сколько влезет Разрешу вам торговать Без запретов и лицензий, Саннадзора, блокпостов". Спорить было бесполезно, Загрузили мы ослов, А когда опорожняли Привезённое добро, Мы прознали, что подклали В наши торбы серебро". (Извините, подложили, Не изменит это суть, Если вытянут с вас жилы Серебро своё вернуть. Вспомнил я, бандит Япончик, До того как отсидел, Сапогом лечил по почкам Тех, кто вовсе не болел. Знал я Ходоса Володю. Ну, случилось, задолжал, Про факторинг мордой в воду От Япончика узнал. Извлекаемый обратно За цепочку под ножи, Думал он с Рене Декартом: Если мыслю, значит жив. Высоко взлетел Картезий На познания коне... Чем тогда Володя грезил, Не понять тебе, Рене.) По делам всем воздаётся, Но как скоро не берусь Я сказать... Опять отвлёкся, Вновь к высокому вернусь, Бишь к ослам и к чувству братства, Что застыло у ворот, И в попытках разобраться Морщит лбы про серебро. "Ниспослал нам, может, чудо Наш Всевышний господин?"... Почему-то на Иуду Все взглянули, как один. "Комбинатор он великий, Есть за ним такой грешок. Но зачем всё, что заныкал, Сунул каждому в мешок? Круговой порукой споро Нас повяжет, вот беда..." Зная же Иуды норов, Промолчали как всегда. Впрочем, это всё догадки - Думали они тайком - И каким бы ни был гадким, Здесь Иуда ни при чём.   Глава 42. ч.5. Во спасение обман Причитал Иаков тяжко: "Вы моих причина бед - Ося отошёл бедняжка, Симеона больше нет, А теперь ещё хотите Веню среди бела дня Увезти с собой в Египет. И всё это - на меня!" Здесь Рувим-правозащитник Выступил в защиту всех: "Мой отец, с меня взыщи ты За содеянный наш грех. Двух сынов моих убей ты, Если правды не найду, Симеона с того света Я живым не приведу. Отпусти ты с нами Веню, Едем, чай, не на Тибет. Верь мне, как еврей еврею, Я верну его тебе. Дай мне Веню на поруки, Возвращу его к своим". Думаю, в кармане кукиш Зажимал тогда Рувим, Выглядеть при том приличным Вывел он один приём: Надо мысленно в кавычки Заключать своё враньё. Прихвастнул он делом грешным, Снимет грех потом с души - Чтоб несчастного утешить, Все приёмы хороши. Образованный, ей Богу, Знал, что даже Томас Манн Осуждал не очень строго Во спасение обман. Знал Рувим, что он, конечно, Симеона не вернёт, Но и дед бесчеловечно Внуков тоже не убьёт. (Впредь без фиги и кавычек, Во спасенье, за глаза Врать вошло у нас в привычку, Если больше не сказать.) В сострадании замечен Не однажды был Рувим - Очень даже человечно В утешение интим Предложил служанке Валле. Так наложницу отец Успокоить мог едва ли, Как сумел тогда малец. Брата не порвал на части, Когда тот отцу его С потрохами сдал стукачик За две "Балтики" всего. Но когда, как в океане, Их столкнуться случай свёл, Он свой айсберг состраданья От Титаника отвёл. Руки отроку вязали - Он верёвочку нашёл, Осю в рабство продавали - Помочиться отошёл, А теперь Вениамина Предложил в Египет взять... В бескорыстность господина Верить, думаю, нельзя. Слишком были опасенья: Симеона не вернёшь. И не слишком во спасенье Мне представилась та ложь. Но Иаков даже слишком Строил мины и вопил, Волос дёргал и мальчишку Никуда не отпустил. Рассудил Иаков трезво - Мало ль что произойдёт? Заявил всем, как отрезал: "Сын в Египет не пойдёт. Осю бедного убили, Лишь остался Веня брат, Что родился от Рахили, Бриллиант во сто карат. А случись какое горе, Попади сынок в беду - Сам Альцгеймер на подворье И Кондрат ко мне придут. На со мной тогда прощанье Будут все приглашены… Седину мою с печалью В гроб загоните, сыны. Чтобы сгинул он в Египте, Не за тем сынка ращу. Что вы мне ни говорите - Веню я не отпущу". Сына Веню Симеону Предпочёл тогда отец... Их еврейскому закону Не судья я, наконец. А насколько допустимы Во спасение обман, Ложь, вранье и инвективы - Пусть расскажет Томас Манн.   Глава 43. ч.1. Хлеб всему голова Запасы кончились и голод Людей повыкосил на треть, Что вынудило по-другому Позицию пересмотреть Иакову. Уже не плачет, А начинает говорить: "Зерна купите нам, иначе, Оставшихся не сохранить. Порою хлеб нужней, чем воздух, Чем на дуэли пистолет, И ценит человек свободу, Когда накормлен и одет. Езжайте милые в Египет, Цурюпе ихнему поклон Мой привезите, помогите Взять на питание талон". Напомнил здесь отцу Иуда: "Тот человек издал указ: Не появляться нам, покуда Не будет Веничка при нас. К нему лишь сунемся на лице - Отдаст нас в руки холуям, И будешь ты отец молиться По убиенным сыновьям. Когда ж отпустишь с нами Веню, Через неделю ясным днём Все вместе пред твои ступени Ослов с зерном мы приведём". "Зачем же вы - вопил Израиль, Иаковом что был в миру - Про брата Веню рассказали В египетском том ЦРУ? Папаше службу сослужили, Язык бы вам за то отсечь, Свинью такую подложили, Что места не осталось лечь. Своя рубашка к телу ближе, Как на чужой горбине рай, Но трижды будучи бесстыжим Последнее не отбирай. А вы меня освежевали, Содрали кожу и мездру, Про брата Веню рассказали В египетском том ЦРУ. Башкой вы думали овечьей, Попавшие в чужой загон". (У скотоводов Междуречья Особый был в ходу жаргон.) Братья в ответ: "За языкастость Нас не брани. Не наш позор, Что ощутили мы опасность, Едва попали под надзор. Тот человек вполне конкретно Свои вопросы задавал И обвинения при этом В соглядатайстве не снимал. НКВД нам дело шило, Три дня сидели без питья И нам не лампочка светила, А уголовная статья. Когда немножко убивают, Прилаживают к шее шнур, Тогда до лампочки бывает, Какой вопрос волнует МУР. Когда в плечах косая сажень Тебя пакует в каземат, Не то, что про отца расскажешь, А даже вспомнишь Бени мать, Что нарекла сынка Бенони, Отец назвал Вениамин, А нам за них торчать на зоне Хрен оказался не один. На психотропные уколы Могли нас подсадить вконец. Несправедливые укоры Обидно слышать нам, отец. То, что на скверные вопросы Мы путались семь раз на дню, Не вправе ты считать доносом На нашу славную родню. Для тех, кто слов не понимает, Есть у дознания прикол - Прямей прямой кишка прямая, Когда в неё въезжает кол. При пытках на прямой как шпала Вопрос: Имеешь или нет Ты брата? Нет, не проплывала - Не самый правильный ответ. Когда не кол, тогда шпицрутен Развяжет скрытному язык. В Египте у ментов есть шутка - Лить кипяток за воротник, А после остудить азотом. Едва появится волдырь, Забудешь враз язык Эзопа И сам попросишься в Сибирь. Могли ль мы знать, что - приведите Мне брата - скажет этот лось? А хоть и знали б, извините, Скрыть Веню нам не удалось". Иуда встрял тут бесшабашный У помраченья на краю: "Сниму я боль твою, папаша, В том поручительство даю. Пусти ты отрока со мною, Мы встанем вместе и пойдём. Я отвечаю головою, Что живы будем, не умрём Ни мы, ни братья, твои дети От двух наложниц и супруг. За Веню лично я в ответе, Сынка с моих получишь рук. А не верну, пред отче лице Вдруг не представлю я мальца - Век буду каяться, виниться, Как смерть приблизивший отца. А так - все вымрем из-за брата. Уж смерть стучится в каждый дом. Когда б не медлили - обратно Уже вернулись бы с зерном Два раза…десять, двадцать, тридцать.." На сребреники сбился вдруг, Умом Иуда помрачился, Сказался давнишний испуг - Азот за воротник, шпицрутен, Египта антисемитизм… Недоедал он, как Цурюпа, Дал сбой могучий организм. Какие б чувства ни кипели, С Иуды уст ни шли слова, Но хлеб насущный в каждом деле Всему, приятель, голова. В последней истине избитой Всегда сквозит живая мысль. Не станем осуждать семитов За сметку и меркантилизм. Израиль же, в миру Иаков, Сынам сказал примерно так: "Езжайте со своим вы маком Туда, где вызрел хлебный злак. Судьба нам по миру скитаться, Но не с котомкою наш бег. Вас с маком к булочкам заждался Египта главный человек. Плодов земли с собой возьмите - Фисташковый орех, бальзам И фараону отвезите, Как дар египетским богам, Тем, что у нашего подмышкой, Недаром же мы "лучше всех". Но если денег нет в кубышке, С богатыми дружить не грех. Чем выше человек летает И чем полней его амбар, Тем он охотней принимает Дар, приношенье, гонорар За ненаписанную книгу, И если не последний жмот, То, может быть, в кармане фигу На вашу просьбу разожмёт. Возьмите вы с собой маслины. Что до чужого серебра, Прибывшего в мешках ослиных - Добра не будет от добра. Утрите нос коварной тёте, Пандоре возвратите дар И, может быть, вы отведёте Кулак, готовый на удар. Вам не загнуться от полипа. Чужие деньги - тот же тромб. Что вам к рукам тогда прилипло, Надеюсь, чей-то недосмотр, А не подвохи и обсчёты. Еврея заповедь - не лгать. Тот, кто ворует по нечётным, По чётным должен отдыхать, А не терзать баланс на счётах. Суббота - главный выходной Из прочих будет самый чётный, Хоть день творения седьмой. Не всё, что пало - то пропало. Кто благороден, тот поймёт - Сомнительные капиталы Иаков праведный вернёт. (Он яйца Фаберже отмоет И сдаст в палату по уму, Чтоб меж сумою и тюрьмою Не выбирать потом тюрьму. Сума его не опустеет, Скорей пополнится сто крат, Не зря же умные евреи Так ценят антиквариат. Взобравшийся по древу жизни На самый верх не смотрит вниз И на суку родной отчизны Он угнездится без яиц. Умно задумано, не скрою. Бессмысленно на них сидеть, Когда внутри под скорлупою Наружу рвущаяся нефть, За баррель - свыше девяноста. На недра рента - не для львов. Что до народа - перебьётся... Жаль, умер академик Львов.) Ступайте, милые, в Египет Из плена Сёму вызволять, Где египтяне воду в сите В корзинах носят на поля . С собою прихватите Веню. Пора ребёнку повзрослеть И фараоновы владенья Не по буклетам рассмотреть. Конечно, не обитель Божья, Но поглядеть с иных сторон - Не Таиланд и не Камбоджа, Спокойный, в целом, регион. Доставьте Веню человеку, Желающему бросить взор На отрока, как на ацтека, Что погубил конквистадор. Бог всемогущий даст вам милость Приобрести в его глазах, Из заточенья в пойме Нила Назад вернуться на газах В свой незабвенный сектор Газа (Не где воруется транзит, А где арабская зараза Вениамину не грозит). Когда же старческую слабость Мне ниспошлёт жестокий рок, Одна останется мне радость - Домой вернувшийся сынок". По ситуации мудрее Едва ли подобрать слова, Ведь хлеб насущный у еврея Всему, приятель, голова. Вновь на ослах братья трясутся, От страха крайне трепеща, С надеждою домой вернуться, Как всем Иуда обещал. С собою прихватили вдвое. Набил карманы младший брат, Поскольку действие любое Немалых требует затрат. Им лунный серп беду пророчит. В Египте антисемитизм Темнее чем иные ночи - На фолианте экслибрис, Знак отличительный народа. Свою младенческую суть Невежество любой породы Всегда отметит чем-нибудь.   Глава 43. ч.2. Иосиф принял братьев Недобрым встретил братьев взглядом Неузкоглазый кардинал И под секьюрити приглядом Всех доставляет в терминал. В ермолку пейсы подобрали, По первородству встали в ряд И как бойцы на поле брани Братья Иосифа стоят. Иосиф, видя с ними брата По матери, благоволит И проводить их всех в палаты Домоправителю велит: "Еду подай на лучшем блюде Да приготовь, на что им сесть. Прибывшие с дарами люди Со мною в полдень будут есть. Забей скота ты потучнее Да жару не жалей, подлец, Чтобы обед их был вкуснее Чем дома потчует отец". Всё сделал, как сказал Иосиф, Его слуга, всех вводит в дом, Удобней разместиться просит. А у просителей фантом Застыл в глазах и жуткий ужас Их охватил - сие добром Не кончится. Похоже, нужно Ответ держать за серебро, Что им нарочно подложили, Всучили дамочку не в масть, Теперь в ловушку заманили, Чтоб неожиданно напасть. Загнуться в рабстве, сгинуть в бездне С ослами вместе им грозит. С чего иначе так любезен К евреям стал антисемит? Покуда не настиг неправый Их без присяжных страшный суд, К домоправителю оравой Они петицию несут Не на иврите - на коленях, Суть излагают на словах И путаются в наклоненьях, В спряжениях и временах. "Уже мы приходили прежде За пищей, что потом съедим. Когда ж смыкались наши вежды Перед ночлегом, господин, На биваке не самом первом В мешках, едва завидев дно, Нашли монеты, полной мерой Уплаченные за зерно. Пресечь все пересуды в корне, Чужое возвратить добро - Из наших рук прими по форме Сокрытое то серебро, Которого происхожденье Спросить мы разве что с ослов Могли б, когда те с наслажденьем Пшеницу жрали из мешков И мордой утыкались в днище. Находку нам вернуть пора, А для покупки новой пищи У нас в достатке серебра". (В их монологе немудрёном Мне искренность дороже слов, Но за ослов библейских рёвом Не слышно пенья соловьёв И хочется сказать: Не верю. Закон сценический суров, И как Раскольников за дверью Топор сжимает Макашов.) Иосифа домоначальник Им деньги возвращает взад, Растроганный необычайно Так говорит: "То Божий клад Ниспослан вам за вашу веру. Сошёлся годовой баланс, А это значит полной мерой Я плату получил от вас". "Действительно случилось чудо - Подумали братья в тот час - А мы-то сдуру на Иуду Подумали: в который раз Связать порукой круговою Нас вздумал этот лиходей. Зерно везли мы дармовое, Похищенное у людей. Как янычары в чан дерьмовый, Спасаясь дружно от меча, Ныряли б снова мы и снова, Когда б дозор нас застучал". Из заточенья Симеона Приводит к братьям господин. Антисемитов миллионы, Такой покладистый один. Впустил их в дом не для проформы, Воды им дал ступни омыть, Ослам в избытке бросил корма, Сам вышел в сени покурить. Дары достали, ждут прихода Иосифа братья взахлеб, Не евшие, считай, с восхода. А в полдень обещали хлеб Им дать, а может, булка с маком Окажется вдруг на столе… Не будем забывать, однако, Что голод был на всей земле. К полудню подошёл Иосиф, На их дары свой взгляд скосил, Пересчитал прибывших в гости И о здоровье расспросил: "Здоров ли ваш родитель-старец, Что в тайны мира посвящён? Немного лет ему осталось Прожить и жив ли он ещё?" Его уверили братишки, Что их отец здоров и жив, Поклоны били, даже слишком, Ладони на груди сложив. Чуть в стороне держался младший Брат деспота Вениамин. Узрел мальчишку возжелавший Его увидеть господин. Любовь немедленно вскипела В груди Иосифа, затем Вдруг заскворчала, зашипела Яичницею на плите. Душе, разорванной на шкварки (Ведь был Иосиф нелюдим) Невыносимо стало жарко И выброс стал необходим. Обиды все как ветром сдуло, Прорвался нежности нарыв. В другую комнату рванул он И плакал полчаса навзрыд. Потом умылся и скрепился, Душою словно не болел, Перед братьями появился И кушанье подать велел. Харч принесли ему особо, Братьям особо. Египтян, К нему привязанных до гроба, Как с Марса инопланетян Кормил он из другой посуды И в помещении другом, Чтобы пустые пересуды Не будоражили весь дом. Для египтян считалось мерзость И унизительно при том Душистый хлеб ломтями резать С евреем за одним столом. Причиной розни допотопной Был склад ума, их экслибрис. (Не стал бы я всю мерзость скопом Валить на антисемитизм. В любом краю, где много нищих, Излишки могут отобрать. Стыдилась знать приёма пищи, Любила в одну харю жрать. В Талмуде, в Библии, в Коране Таких примеров нам не счесть, И очень часто мусульмане Лишь по ночам садились есть - И это при монотеизме! Нам предрассудки нипочём, Когда дойдём до коммунизма С одной тарелки есть начнём. История полна запретов, Кто не работает - не ест. У нас же сплошь а ля фуршеты... Как далеко зашёл прогресс.) В прожилках розовое сало Неся еврею мимо рта, Так мало в жизни понимала Египетская темнота. Евреи снобов доставали, Претил тем запах чеснока. (Но остроумнее едва ли В столовой встретишь чувака. С рубля про две копейки сдачи Он станет спрашивать всерьёз, Про судака начнёт судачить, С ним обхохочешься до слёз. По мне, бактерицидный резкий Дух - от простуды лучший щит. И пейсы мне неинтересны, Пока они не лезут в щи.) Масштабы нищенства огромны. Ешь на свету ты иль во мгле, Но тьмы египетской погромы Прокатятся по всей земле. Подвергнётся большому риску Любитель рыбы с чесноком. Простим Египту экслибрисы Про мерзость за одним столом. К тому ж не ангелы евреи, Себя проявят, дайте срок. Но возвратимся мы в то время, Где наш сверчок знал свой шесток. Сидят братья перед Иосей, По старшинству ведут черёд. Все блюда, что ему приносят, Братьям Иосиф отдаёт, Обедом потчует исправно Отца родного сыновей, Всем отмеряя долей равной - Вениамину в пять долей. Когда любви внезапный выброс Окрасит мысли в жёлтый цвет, Искать напрасно справедливость Там, где её в природе нет. Пока вопрос не о наследстве И час делёжки не настал, Размер желудочка у сердца Не кажется нам слишком мал. Любое сердце не вмещает Всех, прыгающих на пенёк, Братья Иосифу прощают, Что Веня сел на спецпаёк. Симпатия совсем не шутка, Зов крови тоже не молчит, Но ор голодного желудка Любую кровь перекричит. Так отрешенье от печали Хорошей жрачкой завершив, Братья совсем не замечали Неравноправие души Иосифа, не обращали Вниманья на бревно в глазу И меж собой не обещали Устроить Венечке козу. Вениамин, как именинник, В Иосифа объятья плыл, Но Чилингировым на льдине По праву там Иуда был. Когда-то Осеньку сурово За двадцать сребреников слил, А позже, дав папаше слово, Он вновь семью объединил. Причиной радости, печали Кто истинный был аноним, Отец с Иосифом не знали, Но думали - Вениамин. Смотрели братья друг на друга, Довольно пили вместе с ним, Пускали выпивку по кругу, Дивились - хорошо сидим. Про Веню вижу я задачу Для мальчиков из наших дней: В пять раз закусывая чаще Во сколько раз он был пьяней?   Глава 44. ч.1. Иосиф подставляет братьев С родным повидавшись Венечкой, В душе всколыхнувшим муть, Иосиф, всплакнув маленечко, Братьёв собирает в путь. Разлукою опечаленный, Что вновь постучалась в дом, Иосиф домоначальнику Наполнить велит зерном Мешки. Загрузивши пищею, Велит Ося братьев кладь С египетскою пылищею Родителю отослать. Приказ дал припрятать к младшему Средь прочего их добра Любимую чашу бражную Из чистого серебра Со всем серебром уплаченным За купленный тот товар. Для Венечки предназначен был Пандоры бесценный дар. Отборным зерном навьюченный В песках караван поплыл. Все были домой отпущены Братишки и их ослы. Подвоха они не чаяли Ни в прошлый, ни в этот раз. Иосиф в тот час начальнику Коварный отдал приказ: "Ступай, (слова непечатные), Верни моё серебро, Скажи: Для чего, несчастные, Злом платите за добро? Не та ли пред вами чаша здесь, Из коей мой господин Привык без прислуги бражничать И пить из неё один? Средь вашей теперь компании Пойдёт она по рукам, А ведь она для гадания, Что вряд ли известно вам. Худые вы, люди, особи"... Гонца отправляя в путь, Хотел Ося таким способом На Венечку вновь взглянуть. С людьми не привык он цацкаться, Прискорбно признаться мне. С одним мог лизаться, лапаться, Другого сгноить в тюрьме. За низменность его действия Иосифа не сужу, Отмылась как эта бестия, Подробнее изложу. Догнал человек со стражею Отпущенный караван И с миной обезображенной Им передал те слова. Братишек от возмущения На стражу глаза горят, Не думая о прощении, Начальнику говорят: "Зачем господин запойный ваш До нас простирает длань? Купцы мы и лишь достойные В Египте творим дела. Когда за зерном, паломники, Идём к вам из дальних стран, То станем ли вероломно мы Поганить священный храм? С голодного края выстрадав Неблизкий путь, натощак К колодцу без задней мысли мы Приблизимся, трепеща, Лицо освежить водицею, В ладони её черпать… Не станем мы амуницию В водице той полоскать". К проливу они Суэцкому Без пыльных пришли сапог, В сандалиях и поэтому Их высокопарен слог. (Порою позывы рвотные Сильней чем запрет иной. Стирать где портянки потные - Хорош водоём любой. Не верит кто - Жириновский им В подробностях объяснит: Не натовский, не ооновский - Российский сапог блестит От брызг на просторах вечности. Нас пафос ввергает в дрожь: Смыть грязь с голенищ отечества - Любой океан даёшь!) Тропа перевоплощения - Семита она стезя. В их искреннем возмущении Не верить братьям нельзя: "Пустившему нас к обители Ответствуем мы добром, Спокойному быть правителю За золото с серебром. Пусть чувствует преимущество Над нами иной мамлюк - Чужое украсть имущество Для нас хуже смертных мук. Обетом мы с Богом связаны Сильнее тюремных нар. Под страхом жить наказания - Не жизнь, а сплошной кошмар. Жену, да что там - наложницу Чужую не возжелать... Религия - дело сложное Язычнику не понять. С предписанными бумажками Давай, учиняй свой шмон И, если найдёшь укравшего, Всех нас забирай в полон. Позор на века крысятнику, Удел его - кости грызть, Ноздрями вдыхать тухлятину, И жить средь таких же крыс". Братья зря слова мочалили, Затёрли гнилой базар - В ослиную кладь начальник сам Пандоры припрятал дар. Повторно на те же грабли им Чтоб дважды не наступить - Откуда монеты падали? - Им раньше б себя спросить. Когда под ослиной задницей Вдруг деньги лежат как сор, Не в пляску тогда пускаются, А чинят в хлеву запор. (Сантехник носки снимающий, Прочистить чтоб унитаз, И в доме их забывающий - Чем только ни дурят нас? В отсутствие ваше в спальне вдруг Забыл Полтергейст пиджак. Подтяжки и галстук с пальмами Не явный, но верный знак: В квартиру жить привидение Пришло со своим узлом. Ценой тому наваждению Потом опустевший дом. Горою посуда высится, К вершине пути трудны, И не на кого окрыситься - Ни призрака, ни жены. Кого в этом обвинили бы Кто он и каких кровей? Судить если по фамилии, То тот Полтергейст еврей.) Когда в Божий дар поверили, Упавший на их ослов, Все девять в глупцов империю Вступили без лишних слов. Причину они со следствием Умышленно развели, Вернув, просчитав последствия, Неправедные рубли. Приличная репутация - Дырявый, на деле, щит И в случае провокации Еврея не защитит. Лишь Веня ту участь бренную Не глупостью заслужил. Монетою сын разменною В борьбе честолюбий был. В карман Кирпича подложен был Украденный кошелёк, И главный сыскарь по должности Жеглов шьёт братишкам срок: "Любой в воровстве замеченный Не скроется за болезнь, Признанье чистосердечное Вины не снимает здесь. Невольником в Древней Греции На солнце погреет зад, Будь он хоть племянник Ельцину Хоть сват он ему, хоть брат. Обнюхаю всю поклажу я, Ощупаю сапогом, И чаша при ком окажется Ответит своим горбом. Его забираю в рабство я, Пусть чистит в Сибири снег. Шаг вправо - то провокация, На месте прыжок - побег. Иные, не виноватые, Позор его искупить Домой пусть идут патлатые Папашу мацой кормить, Хорошее дать питание, Разгладить налёт морщин. Такое вот предписание Мне велено сообщить".   Глава 44. ч.2. Не красть - не приемлет нация (Восточные нравы строгие. Славяне не любят власть. Как могут они убогие У сильного не украсть? Единством сильна формация, Где вор тот же самый мент. Не красть - не приемлет нация, Такой вот менталитет. На нарах сидеть под следствием Не лопнет у них пузырь, Не сменят они на Грецию Билет проездной в Сибирь. Отмерено здесь на каждого Семь бед и один ответ, И как различать прикажите, Что общее, а что нет? Слэйв - раб по-английски пишется В транскрипции. В "славянин" Нам корень такой же слышится, Возможно, и смысл один. Не вещь, не предмет - орудие, Невольник своих страстей Свободною дышит грудью он, Мешок утянув с полей. Украл, выпил, сел - романтика… Мечтатель, борец, поэт С вчерашним он пьёт охранником, Продавшим свой пистолет. Свободою не ошпарится Тюремный аристократ. Всяк, кто на чужое зарится, По сути, такой же раб. Кому же с мозгами куцыми С рабом не претит родство, Виной тому не коррупция - Обычное воровство). В чужой век попав нечаянно Из нашего бытия, Вернёмся опять к начальнику, К Иосифу и к братьям. Спустили мешки, завязочки Содрали, вдыхая ость, На зёрна внизу раззявились - Дознание началось. До сумерек чтоб управиться, Шманали братьёв толпой, И в каждой ослиной заднице Копался народ тупой. Устроил всем испытание Начальник тот, как дебил, Прекрасно ведь не знал заранее, Где чашу он схоронил. (Я думаю, в те мгновения Пытался он утаить, Что Осины побуждения - Не вина из чаши пить. Иосиф фуфло задвинул им На скотном ещё дворе, Но хочет с хорошей миною Он быть при плохой игре.) Свой обыск, начав со старшего, На младшеньком завершил, Нашёл-таки эту чашу мент, Где ранее подложил. Намедни весь зацелованный Здесь Веня столбом застыл И в смысле, что как оплёванный, Он не в переносном был. Одежду всю, как положено, Братья с себя рвут. Мешки Опять на ослов возложены. Какие уж тут смешки. Отчаяньем измордованы Братья, как пленённый фриц, В дом Оси спешат оборваны И падают в ноги ниц. Что стали они дурацкою Подставой, грешно не знать. В коллегию адвокатскую Им впору о том писать. Обман налицо, подложная Зацепка - их линчевать. (Выходит, задумка Божия Не в том, чтоб права качать - В истории тем отметиться, Мучителей обличать, А всё-таки она вертится - В лицо палачам кричать. Суть промысла в покаянии, Привычном для наших мест, Как должное наказание Нести без вины свой крест. От зла отрешиться вечного - За ближнего пострадать. Есть выход у человечества: Его ль мудрецам не знать? Писали не по наитию, Рукою Господь водил. Так Ветхий Завет в развитии Суть Нового породил.) Иосиф ещё в пижаме был, Из дома не уезжал. Возврата братьёв нежданного Похоже, Иосиф ждал. На каждое своё действие Однажды совет спросив У Боженьки, на последствия Был Осенька прозорлив. От горечи стрел и радости Себя заковал в броню, Одной был подвержен слабости - Чрезмерно любил родню. Здесь мягко братьям и вкрадчиво Деяние их на вид Он ставит и от обманщиков Услышать ответ спешит. Желания нет нисколечко Унизить и обвинить, Сбежавших с уроков школьников Привычно сильней журить, В курилке что попадаются: "Ведь знали же вы, друзья, Что истину угадает всю Такой человек, как я. Мгновенно Моё Сиятельство Раскроет подлог, обман, Прознает без замешательства, Кто вор, а кто клептоман. Мне Господом раскрываются Все тайны любой страны. А вам бы не грех раскаяться - В достатке на вас вины". Судья без судейской мантии Дознанье своё ведёт... (Возможно, то дипломатия, По мне же он просто врёт. Для древних пассионариев Типична своя игра. На замыслы и сценарии Иосифы мастера. Какое неравноправие: Ведь в памяти у людей Осталось - герой и праведник Один, а другой злодей. Один весь в камнях и в золоте Все земли себе скупил, Другой под серпом и молотом Век в кителе проходил, Не стал вызволять Василия Из плена, не жил с женой, В семье допускал насилие. Другой лебезил с роднёй. Один всех кормил, без повода В невольники отдан был. Другой всю державу голодом Морил, а народу мил. Иосифов двух различие Я вижу. Тот первый род Любил свой до неприличия, Другой же любил народ. Сидит иррациональное В подкорке у бытия. Ментальность национальная У каждого, брат, своя. В одном торжество духовности, Другой же наоборот... Не люди сплошь, а ничтожности, Зато как велик народ. Толстого и Достоевского При жизни Бог не щадил, Один страдал эпилепсией, Другой греховодник был. Терзались они и мучились За нас и за них самих, И ведали не по случаю, Что ждать можно от других. Не наглостью и не смелостью Презрели они мундир - Слезою ребёнка сделались Огромными на весь мир.) Вернёмся же к покаянию За грех, что не совершён. Иосиф всё знал заранее, Вид делал лишь, что взбешён. Звучала в словах Иудиных Готовность на приговор: "Нашлась у кого посудина, Тот без снисхожденья вор, Подвергнуть его кастрации, В восточный продать гарем. За грех его на плантациях Нам вкалывать на жаре И с дядюшкой Томом в хижине В невольниках пребывать, На милость Отца Всевышнего Не вправе мы уповать". Но нет - на слова Иудины Иосиф упёрся лбом: "Лишь тот, в чьих руках посудина Мне сделается рабом. Вам, милые соучастники, Обратно домой пылить, Отца, к краже не причастного, На старости лет кормить". Иуда идёт от табора Переговорить один К Иосифу: "Ты рабам твоим Воистину господин, Достойный венец творения, Сильнее, чем фараон. Так выслушай откровение, Пока не прогнал нас вон. Отец, про кого ты спрашивал, По давности лет стал стар, Не может без сына младшего Он даже открыть амбар, Порожнего где до чёртиков, Пустое прёт через край. Не боулинг, чай, и всё-таки Шары хоть в дому катай. Разлука для них убийственна. Отца сохранить покой Есть способ один единственный - Сыночка вернуть домой. Старик по сусекам веничком Мучицы бы наметал, А сын его младший Венечка Подмышки его б держал. С рук зёрнышками кормил бы он Иакова до конца. Такую, представь, идиллию Про батюшку и мальца. Но ты, господин египетский, Про Веню когда узнал, С пропиской своей и выпиской Нас просто замордовал. Отец сделался невротиком, Узнав про сынка отъезд, Как юноша без эротики, Без Вени ни пьёт, ни ест, Рвёт волосы обесчещенный, Кричит в предрассветной тьме: "Лишь два от любимой женщины Сыночка достались мне. Растерзан зверьём мой старшенький. Случится когда за сим Несчастье какое с младшеньким - В могилу уйду за ним". По фельдшера заключению, Так искренен его крик - Случись ему огорчение, Уйдёт на тот свет старик. Утешить хотел я в старости Стенания по мальцу. Его возвратить в сохранности - Расписку в том дал отцу. Спасти обязался отрока, В котором его душа. Последним я буду потрохом В обещанном оплошав. Мне лучше бродить в изгнании Иль лагерной пылью быть, Чем видеть отца страдания И тело его обмыть. Позволь же мне вместо Венечки Рабом твоим, господин, Тебе послужить маленечко До самых моих седин. Юнца ж не томи неволею, Отправь его в Ханаан К папаше, ведь братик болен наш, Сам знаешь, что клептоман". Подкорки пласты смещаются В Иосифа голове… Как семьи соединяются - Об этом в другой главе.   Глава 45. Иосиф зовёт отца в Египет Иосиф не мог больше сдерживать слёз, Вскричал: "Пусть все прочь удаляются!" Когда его крик прочь всех лишних унёс, Братьям он своим открывается. Так громко рыдал, словно Веня утоп И осиротел вдруг повторно он. Услышали все Египтяне тот вопль, Что жили в дому фараоновом, Слиняли в момент, точно гнали взашей Их вон депутаты матросские. И дальше без лишних дворцовых ушей Пошли объясненья нефлотские. "Я брат ваш Иосиф - свой задал вопрос Иосиф от мыслей смещения - Наш жив ли отец?" Но поджали свой хвост Братья в очевидном смущении. Любой бы смутился, когда твои дни Подвесили чушкой над скважиной, Хоть так поступить, как по-свински они, Дано от природы не каждому. Купцам продавая, срубили братья Под корень мальца как растеньице, Не думали, что вниз сорвётся бадья И в жизни всё так переменится: На дне бочки с дёгтем окажется мёд, В подвалах найдётся отдушина, И узник вчерашний у жизни возьмёт, Что раньше им недополучено. Неисповедимы Господни пути. Лишь мёртвый осёл не брыкается. К Иосифу братья приказ подойти Ослушаться остерегаются. В раздумьях стоят - отвезёт их эскорт В Сибирь или в Древнюю Грецию? Читает им Ося не то приговор, Не то богословскую лекцию: "Представьте, братишки, что я - это брат, Измученный вами и проданный В Египет тому лет пятнадцать назад, Спасибо, что не изуродован. Дождями Египта живая вода Меня окропила по случаю, Господняя воля прислала сюда Для вашего благополучия. Не вы меня продали в рабство - вам Бог От смерти прислал избавление За ваши грехи, ибо мне не слабо Убить вас в любое мгновение. Когда не отдал я вас в руки толпы - То Бог заступился за грешников, Иначе бы вы полегли, как снопы - Жиды, по понятиям здешним, вы Источник несчастий, всех зол на земле, Причина невзгод и превратностей. Но пейсы вам стричь не придётся, как мне - Со мною вы здесь в безопасности. Не будет Египта голодная рать Серпом угрожать вам и молотом. Пять лет у людей сил не будет орать, Оралам ржаветь и безмолвствовать. Какие несчастья нас ждут впереди, Дал Бог мне провидеть заранее: Два года уже хлеб земля не родит, Ещё на пять лет испытания Нам посланы свыше, но их пережить Должны мы, стерпев измывательства И выжив в неволе, наверх доложить О выполненном обязательстве. В голодные годы народ свой спасти От Бога досталась мне роль моя. Его сверхзадача, Писанье гласит, Плодить нас со скоростью кроликов. Не самая лучшая в мире родня, Но род через вас продолжается (Хоть рыло Иуде набить за меня, Конечно же, не возбраняется, Рувима и прочих из вас подлечить...), Но в целом я к вам не в претензии, Досталось без конкурса мне получить На ваше спасенье лицензию. Господь всемогущий своим сапогом Меня здесь поставил начальником. Легко я покинул отеческий дом, Короткое вышло прощание. Когда получал я от Бога пинок, В канаве лежал, вами связанный, Вы лишь исполнители Божий сапог Лизали и жиром намазали. Теперь отправляйтесь к отцу моему, Скажите: идёт пусть, не мешкая, В страну, где Иосиф, правитель в дому, Зерно полной мерою вешает. Насколько в Египте Иосиф велик, Отцу по дороге расскажите. На новое место пусть едет старик С узлами его и с поклажею. На лучшей земле я его поселю И всех, кто с ним вместе прикатится. В голодных пять лет дом его прокормлю, Не дам обнищать и растратиться". Растроганы речью все были до слёз - Оправдано действо их мерзкое. Настал, я сказал бы здесь, апофеоз, Да слово, увы, не библейское. На Венину шею Иосиф упал И плакал о прошлых страданиях. Из рук его Венечка не выпускал, Сам бился в таких же рыданиях. Всех братьев Иосиф перецеловал, Был искренне рад, а не выпивши. Когда же эмоций закончился шквал, Они говорили на идише. Досель иноверцам привыкшие льстить С Иосифом вновь стали смелыми, Вкруг восемь плясали, что без двадцати, И "Хаву Нагилу" заделали. А утром в семь сорок, как смену сдавать, Царю доносили дневальные, Что братья, коверкая страшно слова, Балдели от пьянства повального. Винились, но не тяготились виной Как завсегдатай вытрезвителя, И не было женщин средь них ни одной, Что тоже весьма подозрительно. (Когда крик Иосифа лишних унёс, Не все, знать, покои оставили. К утру уж готов был на Осю донос От тех, кто крутились под ставнями. А может, прослушки, жучки, провода Скрывались под вазой с пионами. С начала истории люди всегда Наушничали и шпионили. И только один Михаил Горбачёв С Бакатиным, щедро проплаченным, Отдали секретную схему жучков И не были за руку схвачены.) Иосифа вызвал к себе фараон, Своей не скрывающий радости. Прохладный для вида, но ласковый тон Журит за вчерашние шалости: "Случился вчера у евреев приход. За их поведение хамское Скажи ты братьям, чтоб навьючили скот И в землю пошли Ханаанскую. Гуляют повесы, "Нагилу" поют, Вдали от семейства им горя нет. А в жаркой степи, где шакалы снуют, Отец их некормленый сгорбленный Сынов ожидает... Детей пусть возьмут, Рабынь, жён, девиц попристойнее И в полном составе ко мне приведут - Все вместе они поспокойнее. Мне проще евреев держать под рукой, Чем где-то там гайки завинчивать. Еврейский народ за великой рекой Излишне порой предприимчивый. (Рекой той мог быть Нил, Евфрат, Иордан Да хоть бы и Шилка с Тунгускою... Из всех многочисленных рек разных стран Бог выбрал великую русскую.) Отдам им владеть всем, что водится здесь. Забудут голодные ужасы И будут они тук земли лучшей есть (Здесь в смысле плодов, а не гумуса). Тебе мой приказ: обеспечить братьёв Ослицами и экипажами, Пока не свезут весь свой род под мой кров, Не пьянствовать им и не бражничать. Отца заберут пусть и скарб весь из хат, Не трогают лишь перекрытия. Всё лучшее, чем наш Египет богат, Получат они по прибытию". Как этносы двигать, Иосиф узнал. Не вредно дружить с фараонами. (Иосиф другой чуть поздней за Урал Народ повезёт эшелонами. И будет считать верстовые столбы Потерянное поколение, В голодной степи обустраивать быт С одним топором на селение.) Обделали всё, как велел фараон В согласии с волей Всевышнего. По меркам иным - их в один бы вагон, И больше б о них мы не слышали. А так, мчат братишки в пыли колесниц Счастливые и окрылённые. Иосиф им выделил двадцать ослиц, А Венечке выдал подъёмные. Навьючил он десять ослиц для отца Сплошь лучшими произведеньями. (Я думаю, что вывозил неспроста Иосиф Египта творения. И если чуть позже коллекционер Шедевр увозил в метрополию - То первым Иосиф всем подал пример, Как вещь сохранить для истории. Сегодня понятно и для дураков, Что время наступит ужасное, Когда достояния прошлых веков Уйдут с молотка в руки частные.) Ослиц так навьючить Иосиф велел Зерном, фуражом и галетами - Папаша и вдвое бы меньше не съел За плавание кругосветное. Братьям путевой Ося выдал паёк, Домой чтоб явились опрятными - Одежд перемену, кальсоны, бельё, А Венечке выдал аж впятеро. Что мальчик описаться будет не прочь, Иосиф провидел заранее. К тому же Иуда, чтоб с чашей помочь, Юнца обвинил в клептомании. Братьёв отсылая, Иосиф велел, Чтоб те по дороге не ссорились, Наверное, вспомнил, какой беспредел Они ему раньше устроили. За Веню особенно переживал, Домой снаряжая рачительно. Ведь в триста серебряников капитал По тем временам был значительным. Вернуть эту сумму Иосиф тогда Мог, разве что, с рынка лишь птичьего И то, если бы он всех братьев продал Поштучно за цену приличную. (Когда птичий рынок решили убрать, В Москве сквернословили матерно. Напрасно - ведь в области проще продать И нового взять гасторбайтера.) Пришли из Египта братишки к отцу, Одежды с себя едва сбросили, Военнообязанными на плацу Докладывают об Иосифе. Мол, жив наш Иосиф, в Египте стоит Над всею землёю владыкою. Но сердцем смутился почтенный семит, Не верит он в радость великую. Не верю - кричит Станиславский-старик На шутку сынов неудачную. Такой был у мэтра, держу я пари, Конфликт с Немировичем-Данченко. Когда ж рассказали отцу шутники Египетские все подробности, Царя колесницы промчались легки, Ослицы мешки свои сбросили - Поверил старик, оживилась душа, Иакова дух приободрился. И вот уж воистину жизнь хороша, Раз есть основанья для гордости. "Коль жив мой Иосиф в Египте и крут И слава его не кончается, Пойду и увижу, пока не умру…" - Иаков в отъезд собирается. Евреи с Иаковом в здравом уме В Египет уйдут не под пиками, А верить Писанию, жить в той тюрьме Им впредь до Исхода великого.   Глава 46. Египетский антисемитизм Взял Израиль всё своё без остатка В путь и в Версавию свёз, Богу отца своего Исаака В жертву барана принёс. До государств, их полиций, законов, Жить не дающих совсем, Каждое племя другим без урона Свой почитало тотем, Дух возводило до статуса бога. Тот среди прочих богов Жил, никого не цеплял и не трогал, Был лишь со смертным суров. В рамках приличий общинных туземцев Дух первобытный держал. До исступленья шаман в ритме скерцо Бился, дрожал и визжал, Словно свиньёй самого его режут, И затихал как в гробу, Чтобы в испуге тупые невежи Не нарушали табу. Требовал дух приношений, почтенья, Вкусною пищей прельщён, На государственном был попеченье До государства ещё. Род Израиля возвёл дух в кумиры, Прочих послал на покой, Сделав свой дух Повелителем мира, Стал при нём правой рукой. Бог племенной говорил Израилю: "Быть мне с тобой до конца, Ведь среди прочих богов изобилья Бог твоего Я отца. Смело в Египет иди, благоверный, Там вблизи Ниловых вод, Как дрозофила для опытов скверных, Твой расплодится народ. Выведу всех Я обратно тропою Тайною, но без тебя. Очи Иакову твёрдой рукою Сын твой закроет скорбя. Будет тем сыном воскресший Иосиф, Свет из-за плотных гардин. Так что иди в Израиль и не бойся, Сын там большой господин". Так получив из подкорки виденье, Что родовой с ними Бог, А не простое недоразуменье - Бросить Версавию смог И покатил батя на колесницах Тех, что прислал фараон, В край, где Иосиф святую водицу С Нила повычерпал вон, Праздный Египет заставил трудиться, Всех тунеядцев словил, Край на семь лет обеспечил пшеницей - Менеджмент осуществил. Ждёт фараон скотоводов-семитов В край хлеборобов принять И в дополненье к обильному житу Животноводство поднять. Вспомним, что всё на земле развивалось С точностью наоборот. Каин братишку убил коленвалом, Авель был животновод. Прежде овечка по склону бродила Вслед за своим пастухом, Травку одну лишь землица родила, А уж пшеничку потом. (Скот свой домашний народ наш сердитый Наотмашь бьёт не со зла. Раньше для цели подобной семиты В доме держали козла. Позже фабричный рабочий поддатый, Вспомнив про птичек в раю, Будет лупить, как скотину когда-то, Бедную бабу свою. Ночью, шатаясь от водки и дури, Станет сбивать он столбы. Крепко сидит в гегемона натуре Брошенный им сельский быт. Утром понуро уйдёт без прощенья В цех, где штамповочный пресс... Горький опишет не без возмущенья Смены традиций процесс. Как очутились мы в социализме, Всем нам поможет понять Горького опус, роман-катехизис С кратким названием "Мать". Разъединила свинья в опоросе Всех пролетариев стран, Не потому ли наш славный Иосиф Так ненавидел крестьян?) Дома Иакова душ поимённо Пересказать не рискну, Кто был из чресл его произведённый, Кто, как Шипилов, примкнул. Если еврей не хотел в своей спальне Род продолжать за двоих, Всех чужеродных обряд ритуальный Мог переделать в своих. (Глядя на наших бездетных девчонок, Надо ли их осуждать? Им от пришельцев и жёлтых, и чёрных Скоро придётся рожать, В деторождение вклад их весомый, Но доминантен наш ген. Женские игреки, бишь хромосомы Чужды больших перемен. С наших полей прочь сойдёт гематомой Иноязычная рать, И не придётся к обряду святому Нам на Руси прибегать.) Переселенцев, осевших в Египте - Семьдесят наперечёт. Жёны сынов в той Иакова свите Здесь, извините, не в счёт. (Несправедливо, но всем феминисткам Следует всё же признать, Что на движенье к свободе всех сисек Было евреям плевать.) С картой зелёной тогда вновь прибывших Определили в Гесем. Статус евреев, кочевников бывших, Стал непонятен совсем: То ли тот город в провинции где-то Был им дарован тогда, То ли в еврейское первое гетто Прибыли те господа. Крупный и мелкий с земли Ханаанской Скот привели пастухи, Жизнью готовые жить пуританской В их поселеньях глухих, Нос не казать в близлежащую местность И не выказывать вслух Профпринадлежность свою, ибо мерзость Для египтян был пастух. Овцы ли тех раздражали иль козы С малой нуждой у воды Нила святого, но вечно угрозы Слышал от них поводырь. В лунку попав от копыта, крестьянин Падал с корзиной, юзил. Бедных евреев грозил египтянин Всех утопить в той грязи. Так появился не сразу, не сдуру Древний антисемитизм, На фолианте древнейшей культуры Их родовой экслибрис. Это, представьте, ещё до прихода Монотеизма в тот дом Были семиты уже неугодны. Что же случится потом? Как поведут себя те египтяне Впредь, когда их оберут? Кто одеяло сильней перетянет - Свой недоумок иль плут? (Если еврея прогнать из-под крова Для египтян не каприз, Чем же отличен от прочих махровый Наш вековой экслибрис? Смыть невозможно палёною водкой То родовое пятно. Будучи выхристом и полукровкой Твёрдо я знаю одно: В чём юдофобства сегодня основа Для россиян - хрен один, Будь оно следствием жизни хреновой Или одна из причин Жизни такой. Объяснений не нужно. Не отрываюсь от масс. Если всего лишь других я "не хуже", Мне "лучше всех" как балласт. На интеллект не держать нам экзамен, Сами себе господа. Наше извечное "сами с усами" - Главная наша беда. Мало в отчизне случилось мудрейших Лиц на квадратный аршин. Мы положение это с древнейших Лет переделать спешим. Богу молиться вы дурня заставьте - Он себе лоб расшибёт. С чёртом контракт заключили с доставкой Мы на столетья вперёд На иноземцев. Фортуны любимцы, Каждый второй - прохиндей, К нам потянулись ворюги, мздоимцы Рангов любых и мастей. Рюрики (правда, они под вопросом) Наш захватили престол, В нос говорить научили с прононсом Люд наш гундосый, простой. Пётр отличился с германцев доставкой, Горькую за воротник Лить научил от житухи несладкой - В этом наш царь был велик. Не уставали в нарядах царицы Тешить свою ерунду И научили большие столицы Петь под чужую дуду. Царь-реформатор из этой породы, С ним приключился скандал. Дал он народу понюхать свободу, А вот Аляску отдал В долг за неполные два миллиона (Розыгрыш двух лотерей). Был царь на службе тогда у масонов, А где масон, там еврей. Ложи оркестр свой представили сводный, Дружно сыграли этюд... Хрен у народа от этой свободы, А вот Аляска тю-тю. Как им разрушить империю дважды, Надо ль евреев учить? Эти ужастики юношам важно Знать как "Великий почин" . К гибели лучшей страны не однажды Нам приложившимся всем Стоит взглянуть на египетских граждан, Сдавших евреям Гесем. Не были нас египтяне мудрее. Дабы отчизну спасти, Всё, что тогда дозволялось евреям - Только скотину пасти.) Как бы то ни было, семьдесят душ им Царь дал приказ расселить. За исполнительность мерзость заблудших Следует нам извинить. В МИДе формальности Ося уладил, Белкой крутясь в колесе. На колеснице своей, на ночь глядя, Прибыл Иосиф в Гесем, Шею отца обнимает вампиром, Плачет часов до семи. Произошло и без телеэфира Соединенье семьи. Сына с отцом свела воля Господня, Не расставаться им впредь. "Раз я лицо твоё вижу сегодня, Завтра могу умереть" - Сына Иосифа крепко обнявши, Так говорил патриарх. Ангел-хранитель, на саммит взиравший, Щурился на небесах От ветродува из знойной пустыни И охранял встречу, чтоб Мир не нарушил сбежавший с России Или иной юдофоб. Можно скончаться по разной причине, Бренна и трепетна плоть. Только об истинном сроке кончины Не извещает Господь. С чёрною меткой с небес к патриарху Не прилетал херувим. Служб, отпеваний и тризны с размахом Мы подождём вместе с ним.   Глава 47. ч.1. Евреи в Египте Иосиф двинул к фараону И известил его за сим: "Иаков прибыл, бьёт поклоны И всё семейство вместе с ним. При них ослы сплошь и бараны И всё, богаты они чем. Пришли сыны из Ханаана В Гесем явились насовсем По правде жить и по закону, Осели разводить свой скот". (Зачем сатрапу-фараону Знать про их будущий исход? Хотя тот мог и догадаться: Плодится скот и наперёд В одних границах удержаться Не сможет вечно скотовод, Уйдёт в поход, в исход, в изгнанье, О чём чрез многие года Всплывёт в народе как преданье Рассказ про вечного жида.) К царю привёл Иосиф братьев, Не всех привёл, а только пять. В подробностях про их занятье Царь вознамерился узнать. Сказали братья фараону: "Рабы твои мы, пастухи, Пасём овец в лугах зелёных, Люцерна где и лопухи. По счётчикам дозиметрии, Полураспаду пирамид Древнее всей агрономии Кочевник скотовод-семит. И сами мы, как предки наши, Стада гоняем с детских лет, Подальше держимся от пашни И не выращиваем хлеб. К четвёртой книге Моисея Ячмень научимся растить, Пока же всё, что мы умеем - Поклоны класть да скот пасти. Когда нет пажити, баранов Ни удержать, ни ублажить. Мигранты мы из Ханаана В Египет прибыли пожить. Бежит за нами голод резвый, За ним лишь кочки да кусты. Для нас скотину перерезать, Что к отступленью сжечь мосты. Позволил ты, дав колесницы, На ПМЖ приехать нам. В земле Гесем ты поселиться Дозволь Израиля сынам. Как это слово ни забили, Ты прояви свой гуманизм. Нам что грузину чахохбили Египта антисемитизм - Проглотим, даже не заметим, Ещё попросим положить. Гордиться будут наши дети - Им выпало в Египте жить. Что титульному будет мерзость Мы пришлые переживём. Нам не упёрлось, не облезло Пасти скотину день за днём. Нам не горька твоя микстура. Готовы мы принять и чтить Египта древнюю культуру, Чтоб здесь гражданство получить. Не крестоносцы-лиходеи, Сюда пришли мы без меча, И вера наша посильнее Чем всё разрушить сгоряча. Мы не фанаты, не сектанты, В ночном экстазе не дрожим Как книжный червь над фолиантом. Мы просто с голода бежим". (Адепты жизни бесхристовой, Быть "лучше всех" им не в облом, Свидетелями Иеговы Ломиться станут в каждый дом. От плоскорылых Люциферов Мы обитаем далеко. Ищи в правительственных сферах Аумов всяких Сёнрикё. В краю религиозно-чистом И православном от сохи Все либералы-Адвентисты Седьмого дня для нас враги. У них семь пятниц на неделе. В дни перестройки на Руси Они такого навертели, Что хоть святых вон выноси. Как черти воду замутили, В неё же спрятали концы. В свои оффшоры соскочили Силаевы и Сосковцы, Одну из самых богатейших Страну поставив на ребро, О чем не мог подумать Пельше Со всем его Политбюро. Чуть ранее на том пространстве Не Черномырд средь мутных вод - В борьбе за веру с партсектантством Сам Сталин выступил в поход. Петра Великого мудрее В Европу не рубил окон И был иных держав сильнее Наш всемогущий фараон. Свидетелями Иеговы Евреев он не проводил По делу. Старых или новых Свидетелей он не любил, Держал страну от беспредела, Как все правители жесток, А заодно для пользы дела Колонизировал восток. Из мест болотистых и гиблых Освобождённого труда, Вернёмся в древний мы Египет, Где фараон рулил тогда.) Царю петицию писали Братья, их оградить от бед Просили так, как будто знали О будущей своей судьбе: "Впредь за бесчинства крокодилов На нас не вешай всех собак, Пусти пожить в разливах Нила, Добром наполнить короба. Не бойся дать нам как в Рассее Благоприятствия режим - Согласно книгам Моисея, Мы сами от тебя сбежим". Сей аргумент для фараона Соломинкой последней стал, Махнул рукой он утомлённо И так Иосифу сказал: "Твои братья - родное семя, Ещё роднее твой отец, Так пусть живут они в Гесеме, Пасут себе своих овец, Хотя у них губа не дура. Меня потомки засмеют - Ведь лучшую земли фактуру Им во владенье отдаю…" (Как Козырев и Шеварднадзе И прочих проходимцев сброд... Вновь вспомнил я отца всех наций - Грузин, а как любил народ. Да чёрт с ним с актом Рибентропа, Что с Молотовым подписал. Среди вселенского потопа Он островов не отдавал. Ложилась спать страна на доски… А что стелилось бы, дорвись Тогда до власти, скажем, Троцкий Или иной авантюрист?) Взгляд на евреев обративши, Царь говорил про их родню: "Таланты нам совсем нелишни, Их я особенно ценю. Людей способных ты найди мне, Иосиф. Из таких людей Смотритель будет над моими Стадами, но не прохиндей. За каждого из них ответишь. Сынам Иакова я рад, Но знаю я, на что те дети Готовы тратить свой талант". Привёл Иосиф к фараону Отца представить, показать. Иаков воодушевлённо Стал дом царя благословлять. Стоит египетский владыка, Язычник, гой, как Ельцин пьянь, Не вяжет на иврите лыка, Да и по-русски дело дрянь. Власть предержащий от еврея Чему научится вовек? Но слушает, благоговеет, Приличный, видно, человек, К тому ж неглупый - кто их знает, Чья вера завтра победит? Иосиф вон как заправляет, Не хуже Путина, поди. Ксендзы Козлевича хмурили И охмурили наконец. Царя в масоны обратили Иосиф и его отец. (Ведь как введениям анальным Цвет свечек не играет роль, Масон интернационален, Будь фараон он иль король. Взять Павла нашего, к масонам Питал особый интерес. Задушенным быть в спальне сонным Не спас царя обычный крест. Власть предержащие повально При мастерках, других уж нет. Что раньше тщательно скрывали, То нынче гордости предмет. Иной масон доверчив очень И верит пламенным речам. Но я среди простых рабочих Масонов что-то не встречал.) Сатрап, в масоны посвящённый, О возрасте отца спросил. В ответ Иаков обречённо, Царю пространно объяснил: "Лет странствий будет мне сто тридцать, Малы, несчастны дни мои. Жизнь быстротечна без амбиций, Как размноженье без любви. Уход жены моей любимой Я помню больше чем приход. Народ Египта в побратимы Я принимаю наперёд, Живу под знаком Зодиака, Но дни мои темны как ночь". Царя благословил Иаков, От фараона вышел прочь. Не стала встреча быстротечной, Не распрощались на бегу, Но их свидание сердечным Назвать я тоже не могу. Отец ли думал о кончине И совладать с собой не смог Или иной была причина - Мудрец упрятал между строк. Смысл веществом постиг я серым, Что патриарх царю не брат, И в отношеньях власти с верой Интим не лучший вариант. Ведь все насильственные браки Когда-то рухнут, всё одно. (Пётр для церковников - собака, Публичный дом его Синод. И с пагубы времён советских Власть церкви, словно день от тьмы, Отделена от власти светской, Лишь развращающей умы. Ни говорить о мёртвых плохо, Ни суесловить - смысла нет. Не личность мне важна - эпоха, Оставившая мерзкий след. Когда гарант придурковатый Не запрещает воровать И в церкви крестится поддатый - Ему бы руку оторвать. Кто голодом пришёл гонимый, Собакой просится пожить - Тому совсем невозбранимо Хозяина благословить, Не на объедках подкормиться, Для видимости спину гнуть, А уж потом в икру вцепиться И на свободу драпануть.) Так по веленью фараона Иосиф среди лучших мест Селил родню, всем дал талоны На пропитанье и проезд, Других не хуже дабы жили, В стране, где каждый третий мент, Митинговать не выходили, Как ущемлённый элемент. Всё, что для жизни важным было, Царь приказал в Гесем свести: Особо чистоплотным - мыла, Нарядов тем, кто трансвестит. Для египтян считался мерзость Уклад семитов родовой, Но каждый мог из стада резво Барашка умыкнуть домой. Им было краденое мясо Не стыдно жарить на плите, Точить про иудеев лясы, Насколько меркантильны те. Заносчивы простые люди, Когда в достатке и жуют. Посмотрим, как те чистоплюи С пустым желудком запоют. От засухи земля Египта И Ханаан изнурены. Из всех сортов - один чай Липтон, Хлеб исчезает из страны. Весьма усиливался голод И было некуда бежать... Нет людям выхода другого, Как всё с себя распродавать. За хлеб они в обмен на малость Несли последнее добро. Со всей страны рекой стекалось В дом фараона серебро И очень быстро истощилось. За недостатком серебра К Иосифу все потащились, Стояли с ночи до утра И говорили: "Дай нам хлеба, Спаси, отец, в сей трудный час, Египетским клянёмся небом, Что нет ликвидности у нас. Пусты до пряжек от сандалий, Пришли к тебе твои рабы, Последний крестик бы продали, Когда б такой на шее был. Детей мы привели с собою, По жизни радость и балласт. Что умирать им пред тобою, Раз вышло серебро у нас?" Сказал Иосиф-благодетель: "Гоните скот, который есть, Я видеть не могу, как дети У тяти просят - дай поесть. Быков, коров ведите стельных, Пока не съели впопыхах, Ведь скот - основа земледелья, Чем завтра будем зябь пахать?" Сказать доступнее едва ли Иной бы смог, у Оси дар, Всем дал понять - и мы пахали. Ну, чем скажите не пиар? И пригоняли люди скот свой. За живность всякую с полей Им хлебушек давал Иосиф За коз, ослов и лошадей. Так целый год снабжал он хлебом Всех египтян в обмен на скот. Год високосным этот не был, Но кончился и этот год, А с ним и скот весь истощился. Как в год минувший - весь народ К Иосифу вновь потащился Кто посуху, кто вплавь, кто вброд. "Не скроем мы от господина, Он пуще нашего глазаст - Закончилась у нас скотина И всем нам подошёл абзац. Всё, что осталось - наше тело И за околицей поля. Как щепка тело похудело И не родит давно земля. Что пользы с них под небесами, Куда мы слишком не спешим? Купи за хлеб нас с потрохами, Землицу нашу отпиши И нам же сдай, уже в аренду. Готовы мы платить оброк, Ходить на барщину смиренно, Не подворовывать илок. Рабами будем фараону И на плантациях рвать пах. Не подвергай сей край урону, Держи его в своих руках". Так землю всю скупил под осень, Крупнейший стал латифундист, Не мироедом был Иосиф, А земледелия министр. Есть разница, но не большая, Народу как ни назови... Когда несчастного сношают, Ему ли думать о любви? Продали египтяне поле, Что дед с корзины поливал. Не то, чтобы глупы до боли, А голод их одолевал. Земля досталась фараону, А с нею весь её народ, Числом чуть меньше миллиона, Евреи, как всегда, не в счёт.   Глава 47. ч.2. В капитализм с семитами мне не по пути Так люди сделались рабами В Египте вдоль и поперёк - И там, где зеленели пальмы, И где земля сплошной песок. Одна царю была забота - Тащился он от пирамид, Общественные ввёл работы - Рубить базальты и гранит. (Иосиф озадачил Сфинкса - Превысил он монарший трон, Вступивши в партию "Единство", Главнее стал, чем фараон. Служить заставил всех плебеев, Чуть в бизнесе поднаторев, О чём мечтательно робеет Министр торговли Герман Греф, Сегодня - бывший. Хоть подранком Он из Правительства свалил, Но став главой всего Сбербанка, Мамоне Греф не изменил. Глаза потупил долу Кудрин, Министр финансов при дворе, Своей пыльцой мозги запудрил Премьер-министру без кудрей. Спустить страну как камень с кручи - Им пыжиться хоть до утра... А вот реформами измучить - Они большие мастера. Тем более что результата В реформах не было, и нет. Элиты верные солдаты In God we trust хранят обет. Им кабинет пришлось оставить, Но даже с должности другой Они по-прежнему мечтают - На "лучше всех" пусть пашет гой.) Формации, где правит рабство, В Египте дан зелёный свет, Хоть чётких граней у формаций, Как у границ прозрачных, нет. Товарное простое действо Провёл Иосиф, но при том Стал фараон рабовладельцем И вместе с тем крепостником. Натурализм, как пишут книги, В обмене преуспел давно, И Ося с алчностью барыги Менял скотину на зерно. (Зато следов социализма В его поступках не найти, И потому к капитализму С семитом мне не по пути.) Вот только земли духовенства Иосиф выкупить не смог. Знать, охранял жрецов семейство Амон, их всемогущий бог. Сам Александр Македонский (Не киллер, грохнутый потом) В своей гордыне закидонской Считал себя его сынком. От фараона был положен Жрецу участок соток в шесть. Продать тот было невозможно Ни по частям, ни сразу весь. (В отличие от иудеев Мне в этом видится резон, Когда у власти прохиндеи А-ля Иосиф, не Кобзон. Когда все земли в лучшем виде Прибрать к рукам решит бандит, Роль государства, как мы видим, И духовенству не вредит. Уже в древнейшей из формаций Умели собственность ценить, Не то, что в нашем государстве - Отнять, украсть, продать, пропить.) Иосиф говорил с народом: "Теперь иные времена. Купил я вас для фараона, Так получите семена, Весною землю засевайте, А после жатвы в обмолот - Часть пятую зерна отдайте Вы фараону как налог". Всей пятернёй владея ловко, Втереть мозги Иосиф мог. Пошла в натуре распальцовка, Как резать следует пирог: Четыре пятых ешьте, типа, Пускайте в севооборот… Свезло с Иосифом Египту, Могло ведь быть наоборот, Как в нашем царстве тридевятом, Где власть так принято бранить, Где сам отдашь четыре пятых, Чтоб остальное сохранить. Народ Египта мягче ваты, Покорнее - другого нет. Он рабство принял виновато, Как избавление от бед: "Ты спас нам жизнь, простые люди К тебе пришли со всех сторон. Мы выполнять законы будем, Что предписал нам фараон". Иосиф, следует признаться, Нос утереть фискалам смог - Часть пятая, процентов двадцать - Вполне приемлемый налог. Поборы справно собирались, И был налог для всех един. Жрецы одни освобождались От выплаты двух десятин. Правительство не обеднело. Могу фискалам пожелать - Чтоб государство богатело, Налоги следует снижать. Иаков жил со всем семейством В земле Египетской Гесем И, строго следовать по тексту, Налоги не платил совсем, Сосал паёк как карамельку, В налоговую не сдавал Он деклараций и земельку По случаю не продавал. А хоть и продал бы тихоня - Иосифа не обмануть, Нашёл бы путь с аукциона Ту землю батюшке вернуть. Цвело, плодилось его племя И приумножилось весьма В голодное, напомню, время На всём готовом задарма. Семнадцать лет прожил папаша И обходила его смерть, С тех пор как лет намного раньше Он собирался умереть. Дней набежало Израиля, Годов его - сто сорок семь, Когда от солнечных идиллий Папаша одряхлел совсем. В тот час, когда случилось стынуть Конечностям в последний раз, Иосифа призвал он сына И отдаёт ему наказ: "Когда нашёл благоволенье Отец в очах твоих, сынок, Дай руки на мои колени, Клянись, что выполнишь зарок, Окажешь высшую мне милость, Меня в Египте хоронить Не будешь, что бы ни случилось, В песках Египта мне не гнить. С моими лечь хочу отцами В гробнице нашей родовой. Мне вечную устроишь память - Клянись, Иосиф, головой". И клялся Ося благоверный: "Не омрачай ты свой конец, Всё совершу я непременно По завещанию, отец". Слезой глаза его вскипели, Отца услышал тяжкий стон И на возглавие постели Иосиф положил поклон. Не стал он ждать отца кончины, В столицу двинул от ворот Египетский Премьер по чину, Ведь было дел невпроворот.   Глава 48. Как Иосиф два колена получил Только Осю известили: Слаб отец совсем - В путь пошёл, с ним Манассия и сынок Ефрем. Шёл Иакова увидеть, чем живёт узнать, Внуков выросших в Египте деду показать. Про внучат своих едва ли дедушка не знал, Знать, в столицу не пускали, если не видал. За осёдлости чертою жил себе старик И в столицу ни ногою - чтить закон привык. Ося выше предрассудков, в прошлом сам пастух. Прикатить к отцу на сутки было недосуг. За семнадцать лет впервые с внуками к отцу Прибыл сын на вековые с ним поесть мацу. Известили, в дом пустили. Бледный, точно мел, Израиль, собрав все силы, на постели сел, Рассказал, как Бога видел, про его завет: Жить Иосифу на вилле много-много лет, А не рыскать волком в поле - съем, кого найду. Бог бомжом не обездолит Осю по суду. (Как бывает и не редко в наши времена - Из квартиры выгнать предков за стакан вина.) Бог Иосифа не сбросит, словно ношу с плеч. Дед о внуках сына Оси вдруг заводит речь. Словно что в мозгу сместилось, странны те слова. Я, насколько получилось, смысл расшифровал: "Что до моего прибытья ты родить успел - То моё! Им, как родитель, свой отдам удел. Симеон, Рувим любимый, во главе родов Им стоять неколебимо множество годов. За Ефремом Манассия, Симеон, Рувим - Их полпредами в Россию мы определим. Дети же твои, которых ты родишь потом - То твои! Без разговоров в свой веди их дом. Дачами их при дубравах одарить изволь, Но в большой игре за славу их вторая роль. Будет тот, кто мной помечен, править без помех". (У евреев этих вечно кто-то "лучше всех".) В деле веры непорочен, хоть и при деньгах, Демократом не был точно древний патриарх. Мысль металась от болезни. Вспомнил про Рахиль, Как её при переезде он похоронил, Сам не умер еле-еле со своим скотом В месте том, что Вифлеемом станут звать потом. Осиных сынов приблизил, кто они - спросил Про Ефрема с Манассией. Ося объяснил. Отвечал отцу Иосиф, выдержку храня: "Сыновья, которых Бог здесь дал мне сил поднять, Те, которых ты своими без меня нарёк, Чтоб по жизни им с другими не делить паёк, То есть лавку, в смысле округ, что полпред словил…" Патриарха строгий окрик речь остановил: "Беспокоюсь о престиже тех, кого люблю. Подведи сынов поближе, их благословлю". Слаб по старости Иаков, видеть перестал. Возрастная катаракта мучила отца. Вспомнил, как в одно мгновенье, сам он блефанул, С выдачей благословенья папу обманул. Исаак подвох притворный проморгал тогда И не пойманного вора не сослал в Багдад. Воровство не метастаза - можно пренебречь. Про раскаянье ни разу не зашла здесь речь. Сам Иаков уж по зренью инвалид давно, Дать кому благословенье важно для него. Дед впервые внуков обнял и поцеловал. Со значением особым произнёс слова: "Я сыновьего увидеть не мечтал лица. Не хотел Господь обидеть и хранил отца, Райское прибытье в кущи отложил на миг. Покажи на ощупь лучших отроков твоих". "В акт святой благословенья правая рука Гладит тех по голове, кто взгляд на облака Первым из рождённых бросил прочих сверх голов" - Думал праведный Иосиф про своих сынов. К деду вёл их, как просил тот - справа шёл Ефрем, Слева старший Манассия. Выстроил, затем Сыновей к отцу как невод так заводит он, Первым делом чтоб кто слева был благословлён. То ли захлестнулся невод, то ли муть в глазах - Перепутал право с левым старый патриарх, Руку на Ефрема справа возложил. Как смог? Древним первородства правом явно пренебрёг. Первенцем был Манассия, стал как свинопас. (Для полпредов из России, впрочем, в самый раз. Не лечебные здесь грязи. Не честной народ Попадает с грязи в князи и наоборот. Кириенко ниоткуда стал премьер-министр, Наломал дровишек груду и обратно вниз. Всплыл полпредом. Мне сдаётся, что его и тут, Ждать нам долго не придётся, снова бортанут. Так и есть. В Ума Палате вспомнили о нём, И возглавил он Главатом: Так - о том, о сём... Кириенко явно с вида не баскетболист. Но с дефолтом этот киндер выкинул сюрприз. С детства на одном попкорне, мало каши ел. Древние еврейства корни в нём я разглядел. Кто Рувим он, Манассия, или же Ефрем?.. Зря его не допросили, заняты не тем.) Но вернёмся. В ту минуту кто рождён когда, Всё Иаков перепутал, экая беда. Хмур Иосиф, как горчицу с перцем проглотил, А отец не огорчился, вспомнил, как купил Первородство за похлёбку, брата ублажил, Раза два всего лишь плёткой после получил По сусалам от Исава. Буйным был урод, У кого украл брат славу и возглавил род. Был покрыт густой тот шерстью - явный атавизм. Как с таким идти всем вместе в рай-капитализм? В человеке всё прекрасно быть должно...(Как сон - С Горьким всё мне стало ясно - тоже был масон! С Парвусом дружил отвратным... Нет, не может быть! Говорит всё об обратном - образ жизни, быт. Роскошь обличал на вилле, слишком обличил, Знать за то и отравили Горького врачи. Славил жизнь певец восстаний, а что быть беде, Знал один Иосиф Сталин и НКВД, Что душою не ржавея, умер он не стар, В этом случае евреев я б винить не стал.). Племенной их Бог уродство исправлял в роду И глядел на первородство, как на ерунду. Так теперь - Ефрем был в силе, девушек топтал. Худосочный Манассия явно уступал Брату в деле размноженья - видел патриарх И с таблицей умноженья явно был в ладах. "Что бы мне ни говорили - не сменю руки. Право первородства в силе - верят дураки. Есть иное измеренье, стать главнее чтоб, Чем порядок появленья к свету из утроб. Ставлю я Ефрема выше Манассию чем, Посильней у парня вышел умноженья член. От него числом великий вижу я народ, In God trust ему лишь крикни, он любых сметёт. Не уснёт в своей постели вечный оптимист, Всех удавит он за зелень, хоть и не Гринпис". (Я, конечно, некрасиво деда очернил. А зачем он Манассию членом обделил? Настрогал бы много дряни малый золотник, Лил когда б его хозяин не за воротник. Половым тогда гигантом сделался Ефрем. С этим делом у богатых не было проблем. Хочешь жён топтать как кочет, позабудь про лень, Прокорми своих охочих да ещё одень. А у нас - рассол спросонья слабо попросил, Так устал, что снять кальсоны не хватило сил. Вырождаемся, однако, мы у синих вод.) Ставку правильно Иаков сделал на приплод. Как с естественным отбором - прав тот, кто сильней - Стал Ефрем с его прибором старшего главней. Слабый брат по воле деда сделался вторым. Но и он худой и бледный, клан себе нарыл. Так благословил дед внуков, милостью своей Их приблизил в ту минуту ближе сыновей, К славе приобщил нетленной, выдал все права... Так Иосифа колена стало сразу два Из двенадцати, что после обретут успех, Встав на капитанский мостик будут "лучше всех". С Бога ихнего подачи и без трудодней Замки обретут (и дачи - те, кто победней). Полагая, что не бросил сына, а вознёс, Говорил отец: "Иосиф, после наших слёз Выведет нас Бог отсюда, и, в конце концов, Снова будут наши люди при земле отцов. На бесправие не ропщи. Я тебе даю Право лишнее на площадь, но в чужом краю. Раз от мора в одночасье спас ты мой народ, Я дарю тебе участок. Знай, участок тот Я мечом у Аморреев взял у подлецов, Что обидели евреев на земле отцов"… Без дальнейшего развитья оборву я речь Полусловом. Извините, притупился меч.   Глава 49. Предсказание Иакова и наши лидеры Иаков сыновей своих призвал (Как Ельцин собирал борзую труппу, Когда роль реформатора играл, А не смотрел на всех холодным трупом. Себе ту сходку представляю я: Берёза, Рыжик, Плохишок, Бурбуля, Дьячок, Окуля - вот его семья, Которая стране покажет дулю.) Сказал Израиль: "Возвещаю вам Грядущее, его шипы и розы. Для вас, сыны, несут мои слова Надежды, обещанья и угрозы. Предначертанья видеть вы должны, Чтоб путь судьбы не расходился с вашим. Сойдитесь в круг Израиля сыны, Послушайте Иакова папашу. Рувим, мой первенец! Ты мой оплот, Начаток сил моих и верх могуществ. Но бушевал ты, как потоки вод И утерял задатки преимуществ. Достоинствами прочих превзошёл, Но их развить успел ты еле-еле. Шар-ше-ля-фам ! И ты её нашёл, Но почему-то у отца в постели. Взошёл на ложе своего отца И осквернил его измены пуще, Запомните сыны - у подлеца Не может быть по жизни преимуществ!" (Про подвиги Рувима знаю я, Как у служанки задержался на ночь... Сравнения замучили меня - Ну, чем, скажите, не Борис Абрамыч? Как ПредСовбеза он имел почёт, Сибнефть прибрал, Аэрофлот, в натуре, С наложницею согрешил с Чечнёй - Берёзой занялась прокуратура.) "Жестокости век оправданья нет, Её орудье - Левий с Симеоном. Душе моей противен их совет, Собрание мечей их в том препона. Не приобщится слава к ним отца. Они мужей убили, святотатцы, Перерубили жилы у тельца Им перед Богом век не оправдаться. Их проклят гнев, поскольку он жесток, И ярость их бессмысленно свирепа". (Крестьянский бунт, не здесь ли твой исток, Как ни был бы Степан великолепен? По-своему прекрасны бунтари - Болотниковы, Пугачи Емели И прочие, но что ни говори, Суть Левии они, но не Матвеи. Припомнил я обманутый Сихем, Где Симеон и Левий отличились, Как с помощью своих коварных схем Обрезали народ и замочили. Усвоили библейский тот приём Гайдар с Чубайсом. Когда были в силе, Обрезали они страну рублём И ваучером, как мечом, добили.) "Иуда! Восхвалят тебя братья. Сыны отца Иуде поклонятся, Ведь на хребте врагов рука твоя. Такого и по дому все боятся. Лев молодой, с добычи пресыщён, Он поднимается и спать ложится Хозяин прайда, рода чемпион, Повадками - расслабленная львица. Поднимет кто его и власть возьмёт, Какие бунтари и декабристы? Из рук Иуды скипетр не уйдёт, От чресл его Романов не родится. В спокойствии, пока на троне лев, В саване первобытные живите И радуйтесь, не загнанные в хлев, Доколе не придёт к вам Примиритель. Ему покорность сами принесут Народы, не приемлющие власти, И в имени его приобретут Защиту от невзгод и от несчастий. Когда Спаситель своего осла К лозе привяжет и застынет в позе, Волхвов преданье, что звезда взошла, В слов спелых перевоплотится грозди. Из них надавит лучшего вина Креститель, в нём прополоснёт одежду... Испивший чашу горести до дна Не хлебом жив, а верой и надеждой. Глоток вина, та клятва на крови - Лишь символ для учеников любимых, Но то, что примирение в любви, Вовеки истина неистребима. Венец терновый на его главе И впалость щёк его белее пены, Но примет на себя тот человек Все ваши преступленья и измены". (Евреи меня спутали вконец. Христа не признают они Мессией. Кого ж тогда в виду имел отец Великим Примирителем России? Неужто Путина тогда во льве Иаков углядел? Единороссы При нём расположились на траве. Для прайда многовато тупоносых. Пока в саване бродим без конца И силе поклоняемся покуда, На каждого Господнего Агнца Отыщется свой Лев, Пилат, Иуда. Заветы Новый с Ветхим здесь опять Переплелись, что мне совсем нестранно. Но чем в чужие кущи залезать, Вернёмся лучше к нашим мы баранам.) "Ещё один сыночек, Завулон, Вся жизнь его на высылке при бреге Морском пройдёт, предел его - Сидон, Пусть не мечтает о сибирском снеге. Не Абрамович и ему не быть Как Роме губернатором Чукотки, Не мериться в верхах, чьи крепче лбы, Как Свердлову загнуться не от водки". (Плюю я на вождя больничный лист И предрекаю доходяге спиться Не потому, что буду монархист, А Яков Свердлов, суть цареубийца. Ну, не люблю я тех, кто "лучше всех", Будь Троцкий он иль трезвенник Шварцнегер. Чем с Ходорковским мне ворочать снег, Я б с Завулоном пузо грел на бреге.) "В протоках вод лежащий Иссахар, Осёл он крепкий с жилкою рабочей. Чтобы зерном наполнить свой амбар, Готов работать он и днём и ночью. Вол землю полюбил и потому Склонил главу для бремени ношенья, Подставил шею под ярмо, хомут, Но и его не минуют лишенья. Едва прознал он, что покой хорош И в неге протянул копыта-длани, Братки наехали, под горло нож, И стал работать он в уплату дани. Дан (это имя, не описка - дань) Судьёю будет, змеем на дороге. Из всех колен одно Израильтян Судить он будет, посылать в остроги. Всех конных будет аспидом в пути Он жалом поражать в коня колено. Без воздаянья мимо не пройти, Обвесит Дан любого без безмена. Не уплативший упадёт назад, Пиши назад хоть вместе, хоть раздельно". (Подробности одной весьма я рад, Что не сидит Дан на окладе сдельном. Не дан ему на высылку подряд. Сажать иль нет - сам Дан решать здесь вправе. Народных дел всех комиссариат Ту практику порочную исправит. На помощь Божью в свой короткий век Надеюсь и молюсь, и вновь надеюсь - Преодолеет слабый человек Накопленную с мезозоя мерзость. Грязь кирпичом очистить с образин Блюстителям юстиции непросто. Прошу тебя Господь - сей абразив Не выдавай ублюдкам и прохвостам.) "Толпа на Гада будет налегать, Качать права. Какая-то дурёха Поверженного льва начнёт лягать, Хоть этот лев совсем ещё не дохлый. Толпу Гад оттесняет по пятам И выгоняет прочь из зоосада. Рептилии в законе тут и там. Воистину в веках живучи Гады. Иуда лев, а этот - просто гад Из пресмыкающихся стопудово. Дан - по повадкам аспид лишь слегка, Гад - по природе змей многоголовый". (Политики пойдут от гидры той, Упёртые в дебатах как бараны. Им, выступающим перед толпой, Что с головой, что без - по барабану. Горынычу людской не страшен суд, Любую чушь несёт, но точно знает: Лишь за враньё башку ему снесут, Взамен её другая вырастает. Проворовался, лишнего хватил, По морде дал, сожрал газету-шавку - Не повод это, чтобы крокодил От сытой жизни уползал в отставку. Потомок Гада - вечный депутат, Оратор, кандидат и губернатор. Пинком из Нижней выгнанный под зад Он попадает в Верхнюю палату. Творцы законов, что хотят, творят, Тягают кость в казённые вольеры, И охраняют тот Охотный ряд Откормленные милиционеры.) "Сын Асир место хлебное займёт, Для фараона доставляя яства. Как хлебодар тот, Асир не умрёт, Чьё место Ося занял не напрасно". (Про Арафата маленький посыл. Родители Писанье не читали, Когда бы знали, кто их будет сын, То Ясером бы точно не назвали.) "Простое очень имя Неффалим, Но толкование его двояко - Распущенный ветвистый теревинф И серна стройная, тихоня и бояка". (Что серна - мелкая коза, я знал И удивлён сравненьем, право слово: Когда кустарник теревинф не мал, То серны раньше были как коровы.) "Иосиф - древо плодоносное, На хлебный баобаб оно похоже. (На нём раздолье было бы змее Грехопаденья до и много позже.) Журчит источник у его корней, А ветви распростёрлись над стеною. Вражды и зависти ручей сильней, И жив Иосиф верою одною. В него стреляли влёт из-под руки, Печалили его печалью всякой, Но мышцы рук и лук его крепки, Поскольку с ним наш Бог и я, Иаков. Избранник Божий, наша ты судьба, Израилева крепость и твердыня, Орешек, что врагам не по зубам, В азоте замороженная дыня. Тебе поможет Бог наш Всемогущ, С ним теологии пройдёшь ты школу. Привет тебе от облаков и туч, От бездны знак тебе, лежащей долу. От семени, утробы и сосцов Тебе начала жизни человечьей. Благословением твоих отцов Твой путь особой метою помечен. Знак посвящённого на голове, На темени Иосифа. Меж братьев, Как патриарха рода во главе, Его я заключу в свои объятья. Пока Господь не выполнил завет, Ему, служившему для всех примером, Контрольный приготовил я пакет На землю, где братья акционеры. Последыши рабынь в чужом краю Не лезли чтоб, куда их не просили, Ему я два колена отдаю, Сынам его, Ефрему с Манассией. Вениамин по сути хищный волк, По вечерам ему делить добычу". (Одно мне взять не удаётся в толк - Любимый сын, а образ неприличный. Свою добычу с кем ему делить И кто под вечер будет задран Веней? Куда клыкастый обратит всю прыть, Какой народ поставит на колени? Кого Иаков здесь имел в виду? Лишь два колена Вени и Иуды С Ездры подачи веру соблюдут, Самаритянок впредь топтать не будут. Запрет спать с иностранками на вид Им руководство вывесит в тавернах, Чем поголовье резко сократит, Но генофонд страны спасёт от скверны. Когда так сильно племенной их Бог За чистоту печётся всякой твари, От Вени будет наш тамбовский волк, И Тухачевский Вене не товарищ.) Вот все двенадцать избранных колен Израиля, с Рувима и до Вени, Кому Иаков у Египта стен Дал каждому своё благословенье. Себя он завещал им поместить В семейный склеп близ Мамре под горою, Чтоб связь с роднёю мог он ощутить, Даже когда глаза ему закроют. Лет прожитых пустил корабль ко дну, Жизнь сбросил с плеч как лишнюю породу, Затих Иаков, ноги протянул И приложился к своему народу.   Глава 50. ч.1. Мораторий на секс и пляски в неглиже Иосиф-сын отца кончину Переживал, на лице пал, Стенал как истинный мужчина И лик остывший целовал. Сгонял назойливую муху С его застывшего лица И повелел врачам и слугам Забальзамировать отца. На кропотливую работу Ушло тяжёлых сорок дней. (У нас в году двадцать четвёртом Процесс закончили скорей. Заспиртовали, чтобы мошки Не донимали Ильича. То столько лет провёл он в лёжке, Пора как праздник отмечать. Представьте только, птицей Феникс Он возродится, встанет в рост, В руке кепарь зажмёт, как веник, И всей стране задаст вопрос: "Кто мумию мою келейно Хотел тут вынести на двор И выкинуть из Мавзолея? Пожалуйте на разговор. Все разногласья снимем быстро, Вопрос решим мы с кондачка. Прошу вас, батенька, на диспут, А можно и на кулачках". Немного спорщиков найдётся, Сванидзе, разве что, один На вызов трупа отзовётся Пыл Командора охладить. Когда ж восстанут миллионы, Сванидзе первым убежит. Так, может быть, Тутанхамона Не надо трогать, пусть лежит?) В Египте был объявлен траур, Дни плача. Семь десятков дней Доступен был Иаков старый Для посещения людей. (Пока в стране большое горе, Все СМИ, семитские уже, Свой объявили мораторий На секс и пляски в неглиже. Когда же вновь по всем каналам Пошли убийства и попса, Иосиф гневный и усталый Спешил огородить отца От сальных шуточек из "Окон"... Где про любовь штампуют фальшь Анфиски с вырезом глубоким, Там мощи портятся, как фарш. Великий Чехов с пошлых лексик, С экрана льющихся рекой, Сбежал бы в монастырь от секса С однофамилицей такой. Когда бы все наши каналы Транслировать на Мавзолей, Чинить препоны вождь не стал бы Для погребения в земле. За вред стране от прокламаций, Что вождь в избытке наплодил, Голгофой сотен демонстраций Свою вину он искупил. Чем слышать, как десятки бестий Визжат и режут без ножа, Куда приятней в тихом месте В приличном обществе лежать.)   Глава 50. ч.2. Египта антисемитизм Иосиф скажет фараону: "Мне наказал отец-семит Похоронить его персону Вдали от ваших пирамид. Есть собственность у нас, пещера Для погребенья под горой, И это вовсе не химера, В какой земле найти покой. Не сотворим себе кумира, Свой долг отцу мы отдаём. Ему обещано полмира, Пусть полежит он на своём. Отъеду я, вернусь железно. Командировку в Ханаан Мне день отъезда, день приезда Отметит прадед Авраам". Египта царь, масонской ложей В голодный завербован год, Конечно, знал, что много позже Был запланирован Исход, Не стал препятствовать министру, Наоборот, приободрил: "Хочу, чтоб Высшего Магистра Достойно ты похоронил. Возьми с собой моих старейшин, Весь цвет Египетской земли, Общественность. Обычай здешний Им всем присутствовать велит На торжествах". (Антисемиты Здесь руки потирать должны, Но в час, для вечности открытый, Все перед Господом равны. Дела правители бросают, Летают в стужу и в пургу И с наслажденьем возлагают Венки заклятому врагу.) Евреи, аж конца не видно, Прямым путём, не обходным Идут к отцу на панихиду, Им дела нет до проходных, Все блокпосты проходят мимо, Менты не тормозят совсем. И только скот свой пилигримы Оставили в земле Гесем. Детей приставили послушных Коз хворостинкой погонять, Не ведавших по простодушью, Что им - смеяться иль рыдать? С Иосифом шли колесницы, И всадники вперёд на крик Летели, чтобы не пылиться. Был этот сонм весьма велик. Дошли они до Иордана, Где ввергли всех в великий плач. Семь дней в предместьях Ханаана Приспущен в трауре кумач. Стенанья общие Иосиф В единый вопль собрать сумел, Чтоб Бог отцов ни до, ни после К нему претензий не имел. Рыдали люди кто сильнее, Сил было им не занимать. Как - удивлялись Хананеи - В Египте могут так орать? Их причитанья, не иначе, Достали так хананеян, Что место то назвали "плачем Осиротевших Египтян На погребении еврея Святого Иордана близ". При том, что прочих был сильнее Египта антисемитизм. Есть за столом с евреем - мерзость, И даже чая не испить. На корточки не сесть им вместе, Другое дело - хоронить. Народ Египта, в юдофобстве Теряющий покой и сон, Терпел большие неудобства - Ведь фараон у них масон, Евреев уважать заставил, Погромщиков прижал к ногтю... (А что такого? Наш царь Павел С масонами играл ноктюрн, Сам заседал в масонской ложе, Мальтийский орден нацепил... За что и был потом низложен. Сын Александр его убил, Не сам, конечно, а гвардейцы Пришли царя попротыкать. Так эти хоть кого за пейсы Готовы были отодрать. В парадоксальности суждений Особая Египта стать - Язычества славянский гений Позволит так о нём сказать. Ему в деяниях отвратных И в благородстве равных нет, Что подтвердил неоднократно Российский наш менталитет. Язычества большие уши На православных куполах Нам помогают слышать лучше, Что пастве говорит мулла, Раввин вещает в синагоге, Сказать пытается скрипач. Лишь окончательно убогий Не слышит тот вселенский плач.)   Глава 50. ч.3. Всего понятней людям страх Всё сделали сыны по списку, Как завещал Иаков им, И отнесли его не близко - В пещеру к сродникам своим. Там Сарра, Авраам, Ревека, Там Исаак и Лии прах... Собранье избранных навеки Возглавил новый патриарх. Братья все лично убедились, Что камнем в склеп привален вход, И вновь в Египет возвратились Ждать всем завещанный Исход. Вернулись, с батюшкой простившись, Те, что орали громче всех. Братья, без бати очутившись, Вдруг вспомнили про прошлый грех. "Иосиф плату за злодейство Содеянное отложил. В вагонной сцепке их семейства Иаков буфером служил. Отец наш умер, волей рока Мы беззащитны стали тут. Теперь отложенный до срока Нас ожидает Страшный суд. Иосиф вспомнит все страданья, Причиной коих стали мы, И доведёт нас до изгнанья, Сумы, а может, и тюрьмы". Братья к Иосифу шлют зятя Сказать: "Отец, как Бог прощал, Вину твоим заблудшим братьям Простить по смерти завещал". Такого по незнанью батя Иосифу желать не мог. По-новому, выходит, братья Пошли на должностной подлог. (Такой в Законах Хаммурапи Не предусмотрено статьи. Братьям не сгинуть на этапе И адвокатам не платить. По прошлым меркам неподсуден Братьёв Иосифа обман. Про алиби евреев суть нам Так объяснил бы Томас Манн: Быстрей чем разомкнулись веки И появилось Бытиё Порок родился в человеке - Извечное его враньё. Лгать иль не лгать - решать не сладко. Попавшийся, как кур в ощип, Чтоб с гениталий снять удавку, О чём угодно запищит. Выходит, что враньё от страха, Себя спасти - куда ни шло. На теле липкая рубаха - Ещё не мировое зло. С Адама с Евою доселе Притворством человек грешит. Обман возможен во спасенье, Но, думаю, что не души. О том не говорит Писанье, Но помнить мы всегда должны: Искать другому наказанье - Уход от собственной вины. Перетряхнуть пустые сумки С грехами бывшими отцов - То не спасенье, недоумки, А ухищренья подлецов. Куда важнее пониманье Ущербной слабости своей И искреннее покаянье За мерзости минувших дней. Осиновые бросить колья Я призываю всех - увы! Сванидзе, вас прошу, в покое Оставьте коммунистов вы. Они вернутся - вы покойник, Где похоронят вас - Бог весть... Скажу совсем по-свойски: Коля, В бутылку с красными не лезь.) Так думал, мнится мне, Иосиф, Когда про происки узнал Братьёв, трусливых до и после Отца, но слова не сказал, Лишь слушал бред братьёв и плакал, Не знал, как объяснить бы смог Им то, что не донёс Иаков, Когда братья - ни с чем пирог. Да нет, сказал бы я, с начинкой: За сребреники Осю слить И с покаянною личиной За хлебом после приходить. В крови цветастые одежды Отцу подбросить, обмануть, Лишить последнего надежды Сынка любимого вернуть. Под одеяло влезть к служанке, Где до того лежал отец, Сихем обрезать спозаранку И перебить больных вконец. Евреев подвиги не стану Перечислять, их - легион. Но Бог их любит непрестанно, Чему я крайне удивлён. Из глины, праха от коровы История берёт разбег. Но как из качества такого Слепить фактуру "лучше всех"? На этом и других примерах Не усомнившийся на миг Я заявляю маловерам: Господь воистину велик. Когда униженные братья Валялись у него в ногах, Иосиф знал - из всех понятий Всего понятней людям страх. Что думал про братьёв Иосиф В тот час, судить я не берусь. Так им сказал: "Меня не бойтесь, Ведь сам я Господа боюсь. Случилось вам по Божьей воле Меня продать за серебро, Но ваше зло неродовое Господь оборотил в добро. Меня рабом в низовья Нила Бог милостью своей привёл И жизнь в итоге сохранил он Тем, кто меня, считай, извёл. Над всем Египтом толстосумом Мою простёр Всевышний власть. И было б крайне неразумно Мне ниже плинтуса упасть - Отдаться сладострастью мщенья... Из вас любого проглочу Я даже пасти не ощерив, Но Бога тем ожесточу, Моих то недостойно планов, По кальке списанных с Его. Ведь обещал Бог нашим кланам Врагов всех выдать с головой. Итак, не бойтесь, дети ваши От истощенья не умрут, Им рано утром вместо каши Пустышку в рот не подадут. Животиком, где позвоночник Быть должен, детям не страдать. В объёме данных полномочий Вам заявляю, господа: Весь прокормлю еврейский табор, Здесь будет сыт любой проглот. Чай, не собес и не Зурабов, Чтоб всех лишить законных льгот". Волнуясь, говорил он скерцо, И музыке его речей Братья внимали, им по сердцу Был слов живительный ручей. К достоинствам иным Иосиф Был в лучшем смысле педофил, Счастливых ребятишек моськи На осликах катать любил. Детьми до третьего аж рода Его порадовал Ефрем. Про размножение породы Позволю я себе рефрен. У первенца, у Манассии, Был сын Махир, один, как перст. Но дети вклад его вносили В колонизацию тех мест. Их на колена сам Иосиф Как акушерка принимал, На ослика сажал чуть после И всё катал, катал, катал.   Глава 50. ч.4. Мемориал я не люблю ...Жаль пожил он всего немного, По меркам тем, сто десять лет. И вот в последнюю дорогу Уже готов ему билет. Сказал Иосиф: "Умираю, Меня вы вспомните, братья, В Гесеме вашей хате с краю Из центра не дадут житья, Род жерновами перемелют. Даст Бог вам избежать конца И выведет отсюда в землю, Которой клялся праотцам". (Упомянуть вполне прилично, Какую роль играет тут В истории еврейской личность, Когда та роль ещё не культ. Лет семьдесят, считай, у власти При фараоне пребывал Иосиф, люд не рвал на части И никого не убивал. Застенки испытавший, рабство, Явлинистый хакаматут*, Он в интересах государства Всех перевёл на рабский труд. А Коба лет всего-то тридцать На кухне свой бульон варил Не выезжая из столицы, А дел каких наворотил. Из человеческой фасоли Выходит супчик хоть куда, Когда не пожалеют соли Герои рабского труда. На землях дивных процветали НКВД и НАРКОМПРОС. Чем эту землю поливали? К Мемориалу тот вопрос. Могу сказать всем, свечи жгущим: Не меньше вашего скорблю. Но за продажность "самым лучшим" Мемориал я не люблю. Врагов народа с возмущеньем Мела рабочая метла. Зато система просвещенья Средь прочих лучшею была. Кто на вопрос ответит детский, Что нужно нам, в конце концов - Побитый за победы Бесков Или не битый Колосков? Я думаю, любой Иосиф, Когда б до наших лет дожил, Ни до Исхода и ни после Дилемму б эту не решил. Когда бы вождь с ухмылкой лисьей Ещё б прожил лет пятьдесят, Все предсказания сбылись бы, О чём Писания гласят, Но отравили... И отныне Россию чтобы возродить, Кто скажет, сколько лет в пустыне Нам предстоит ещё бродить? Того, кто действовал на нервы, Иосиф наш пускал в расход, Последнего мог сделать первым, Но делал всё наоборот. Партийную номенклатуру Всю подстригал он как газон, И саженцы любой культуры Не заслоняли горизонт. Иосифы, два антипода, Но край свой подняли с колен. Тот и другой своим уходом Добавили стране проблем. Каким бы ты великим ни был, Приходит время умирать, И в том краю, где гаснут нимбы, Зияет чёрная дыра.) Иосиф наказал потомству, Кому икрою мазал хлеб: Останки не нести к погосту, А поместить в семейный склеп, С Египта увести все кости... Как кокон завернулся в плед И умер благоверный Ося Ста десяти неполных лет. Забальзамировали срочно, А проще было бы на лёд, Срок годности чтоб не просрочить, Пока оказия придёт. С какой поклажею - не важно, Как скоро, через сколько лет В каком попутном экипаже Останки увезут в тот склеп. В отличье от Хеопса, скажем, Или заносчивой попсы, Назойливой и эпатажной - Иосиф не сжигал мосты, Не рвал традиции, устои. Как богоизбранный масон, Он, без сомненья, был достоин Попасть в священный Пантеон. Не отличался он харизмой, А сливки слизывал как кот. Предтечей от капитализма Назвал бы Осю я легко. Не на земле от государства, На прайвит пропети** отцов Лежать за все свои мытарства Сын заслужил, в конце концов. Его мощам Бог выдаст визу, Когда народ в тот край придёт. На этой ноте оптимизма Я завершаю Бытиё, С тем книгу первую шнурую, Не ведаю судьбу свою, Возможно, напишу вторую, Когда за эту не убьют. В ней опишу я одиссею, Как Бог исполнил свой завет. Другие книги Моисея Всем прочитать даю совет. * Обобщённый образ борца за капитализм, как воплощение светлого будущего всего человечества ** частная собственность (англ. privet property)

Дата публикации: 08.06.2012,   Прочитано: 5267 раз
· Главная · О Рудольфе Штейнере · Содержание GA · Русский архив GA · Каталог авторов · Anthropos · Глоссарий ·

Рейтинг SunHome.ru       Рейтинг@Mail.ru Вопросы по содержанию сайта (Fragen, Anregungen, Spenden an)
         Яндекс.Метрика
Открытие страницы: 0.04 секунды