· Главная · Содержание GA · Русский архив GA · Каталог авторов · Anthropos · Книжная лавка · Глоссарий ·   
Главное меню
Главная
Новости
Форум
Фотоархив
Медиаархив
Аудиотека
Каталог ссылок
Обратная связь
О проекте
Общий поиск
Поддержка проекта
Наследие Р. Штейнера
Содержание GA
Русский архив GA
Электронные книги GA
Печати планет
R.Steiner, Gesamtausgabe
GA-Katalog
GA-Beiträge
GA-Unveröffentlicht
Vortragsverzeichnis
Книжное собрание
Каталог авторов
Поэзия
Астрология
Алфавитный каталог
Тематический каталог
Книгоиздательство
Глоссарий
Поиск
Каталог авторов

Алфавитный каталог

Эл. книги GA

Г.А. Бондарев
Methodosophia
Die methodologie der anthroposophie
Философия cвободы
Священное писание
Anthropos
Антропософская жизнь
Мастерские
Инициативы
События
Поэзия

Леман Борис Алексеевич (1882-1945)

Стихотворения



Из стихотворений ранних лет

* * *

                   А.Р. Минцловой

Лучи мистических прозрений, 
Их синий свет во мгле гробниц, 
Где ты на темные ступени, 
Припав к земле, склонилась ниц. 

Огни лампад дрожат во мраке, 
И лица темные богов, 
И мудрых слов немые знаки
Хранят безмолвие веков. 

Припав к подножью саркофага, 
Ты шепчешь радостный обет, 
И слов твоих живая влага
Струит ко мне печальный свет. 

Но скорбь твоя мне непонятна, 
Я сплю в оковах темноты
И тихо жду, когда обратно
Опять к живым вернешься ты. 





* * *

                       О.Н. А<.нненковой.>

Как в тихом озере, в душе отражено
Все, что мы видели, еще себя не зная, 
Все то, что было нам изведать суждено, 
Всю жизнь идя вперед к дверям далеким Рая. 

И много смутных тайн ее скрывает дно, 
И только иногда, в туманах снов блуждая, 
Мы видим призраки, забытые давно, 
И снова верим им, надеясь и страдая. 

Как в сумраке пещер, разбуженное смехом, 
Безмолвье сонное нам вторит грозным эхом, 
Внезапным хохотом, родившимся в тиши, 

Так в нас пустой намек, не стоящий вниманья, 
Вдруг странно зазвучит, будя воспоминанья, 
Встающие со дна встревоженной души. 




* * *

                     Дорогому Учителю
                     Вячеславу Иванову

О, Диониса жрец, скажи, какою силой
Ты к жизни вновь призвал былую красоту, 
От нас давно во тьме сокрытую могилой? 

Чтоб снова воскресить угасшую мечту
Дионисийских игр, где юная менада, 
Под шкурой барсовой укрывши наготу, 

И с тирсом пламенным, в венке из винограда, 
Икарию, что дан был богом за ночлег, 
Как дар, в котором спят веселье и отрада, 

В толпе нагих подруг то замедляет бег, 
То снова яростно стремится... И услада
Пэана звучного, как волны пенных рек, 

Чьей мощной силою разрушена преграда, 
Стремят безудержно могучую волну
В немолчном грохоте и пене водопада. 

Скажи, откуда взял ты звучную струну
Для лиры сладостной, сопутницы Орфея, 
Когда он плыл, стремясь к заветному Руну? 

И муза снов твоих не нежная ль Психея, 
Избравшая тебя для помыслов своих, 
И не она ль тебе, крылами тихо рея, 

Поведала красу мечтаний золотых, 
Которую ты нам, как дивную усладу, 
Отдал, сковав слова в звенящий медью стих

И снова воскресил умершую Элладу!




 
Портрету Б.Н. Бугаева

В этом лице роковые признанья,
Тайна, которая жутко знакома. 
Видишь, неясно сквозят очертанья
Хитрой усмешки лукавого гнома. 

Ждешь, что внезапно совьется завеса, 
Встанут виденья забытых сказаний... 
Душу влечет в тайны темного леса, 
В пропасти, в жуткий мираж колдований. 

Вдруг вспоминаешь забытое снова, 
Веришь в далекие тайны природы, 
В силу и мощь заповедного слова, 
В тайны, что скрыли ушедшие годы. 

Скрылись виденья... И снова неясно, 
Чудится смех позабытый, далекий
В этих чертах...И упорно, и страстно
Ловишь в них чуждые людям намеки.




* * *

                             Андр. Белому

В тишине полуночи пришли и глядят,
Обступили и шепчут, смеются в углу. 
Руки тянутся, красные глазки горят, 
И куда-то зовут, в неизвестность манят, 
И кровавые очи сверкают сквозь мглу. 

С каждым мигом все громче их смех в тишине, 
Наплывают все ближе неясным кольцом. 
Вижу, руки их жадно стремятся ко мне, 
А за ними темнеет, прижавшись к стене, 
Кто-то с бархатно-черным лицом. 

Помню ночь, как впервые я их увидал. 
Ветер выл. Мы сидели во тьме вкруг стола, 
Исполняя проклятый ночной ритуал: 
Мы сплели наши руки, и каждый узнал, 
Как могуча их темная сила была. 

О, как крепко сплетенье испуганных рук! 
Помню стоны и треск, яркий, призрачный свет. 
О, как страшен наш общий, безумный испуг, 
Мы замкнули себя в очарованный круг, 
Из которого вольного выхода нет. 

И в мерцаньи кровавых, зловещих огней
Мы их видим так близко, пришедших на зов... 
О, как искрится пламя их жадных очей, 
И как страшен тот сумрак безликих теней
Для сорвавших Изиды запретный покров. 

             



*  *  *

                      М.А. Волошину

В полумраке, так чутко застывшем, 
Охватившем молчанием нас, 
Я ловил тихий свет ваших глаз
В бледном сумраке, тихо скользившем. 
Этот призрачный, тающий свет
С тихой лаской касался меня, 
И душа задрожала в ответ
И проснулась, созвучно звеня. 

В вашем голосе чудилась тайна далекая
И слова создавали мечту, 
Сочетаясь, сплетали мечту. 
И темнела душа, словно море глубокое, 
Перейдя за немую черту. 

И неясные смутно текли очертания
Непонятно знакомый узор, 
Как дрожащий, неверный узор. 
И я видел на древней стене изваяния
И песков необъятный простор. 

Переходы, где темные тени, неверные, 
Припадают вдоль каменных стен, 
Замирают вдоль тягостных стен. 
И я слышал шаги однозвучные, мерные, 
Заключенные в каменный плен. 

Вот лампад извивается, тянется линия. 
Темный лик утопает в огне, 
И сверкает, и тает в огне. 
И молюсь непонятно знакомой богине я, 
И ваш голос вновь слышится мне. 

И в душе моей темная тайна вскрывается. 
Вижу звезды дрожат над волной, 
Отраженные сонной волной... 
Но внезапно узор, словно цепь, распадается, 
Обрывается тонкой струной. 

Снова вижу я ваше лицо. 
Тихий свет вдруг померк и погас. 
Разомкнулось, распалось кольцо. 
Я не вижу ласкающих глаз. 

Вы молчите. Темно. За окном
Фонари сторожат темноту, 
Убегают туда, в пустоту
Длинных улиц, окутанных сном. 





Более поздние стихотворения

* * *

Хорошо нам весной, неумытикам,
Заворотышам, мохнатым зверенышам, 
Всей лесной, завороженной братии, 
Человеком не знаемой нежити. 

Божье солнышко нас не чурается -
Так нагреет полянку зеленую, 
Что, как вылезешь ночью, от радости
Сам собой над спиной хвост закрутится. 

Над былинкой над каждою светится, 
Словно шапочка, жемчугом шитая, 
То, что станет набухшею почкою, 
То, что вспыхнет цветком или листиком. 

Тут лениться уже не приходится - 
Мы не люди ведь, слава Создателю, 
Нам для каждой травиночки надобно
Ей росинку найти подходящую. 

Прилепить лунным светом на листике, -
Не скатилась бы да не разбилася, 
А не то старшой как возьмет за хвост
Да навяжет узлов - так наплачешься. 

Колесо зверей в небе катится -
Тянет спицы к земле, словно к ступице... 
Хорошо в телеге Создателя
Быть хоть малым, мохнатеньким винтиком!




* * *

                     Аrcades ambo.
                     Virgil

Таким простым и милым жестом
Ты протянула руку мне, 
И вдруг с той нашей встречи местом
Случилось чудо - как во сне. 

Пропало все, сместилось время, 
Иной страны я видел кров, 
Рассыпавшись, упало бремя
Моих теперешних оков, -

Я видел атриум с бассейном, 
Вода лилась из глотки льва, 
И по краям вились затейно
Зеленых листьев кружева. 

И на тебе был пеплум белый, 
Спадая складками к ногам. 
Но тот же радостно-несмелый

Был жест руки и здесь и там. 
И ту же в светлом взоре ласку
Я видел вспыхнувшую вновь. 
И там и здесь все ту же сказку
Сплетала нам с тобой Любовь. 

И, встречи радостью овеян, 
Ловя забытой жизни след, 
Я пред тобой стоял рассеян, 
Забыв ответить на привет.

 


13-ть двустиший

1

Ни в единой книжке ни единой строчки
Не прочтет мамаша так же, как и дочки.

2

День-деньской все те же бабьи пересуды, 
Распиванье чая и мытье посуды. 

3

Все лишь для показа, все лишь для отлички -
Вышивки, прошивки: цветики да птички. 

4

Чашечки в буфете, на полу дорожки. 
Восемь канареек и четыре кошки. 

5

Печь с цветной лежанкой пышет душным пылом, 
Пахнет мытым полом и душистым мылом. 

6

Все слова, что скажут, знаешь уж заране. 
На окошках рдеют пышные герани. 

7

Так оно снаружи, а за ним иное -
Мелким бесенятам тут раздолье злое. 

8

Злоба, зависть, жадность, скука, лень и скупость -
И над всеми ними мертвенная тупость. 

9

Все они свивают полумыслей нити, 
Все плетут узоры гаденьких наитий. 

10

Краски грязно-буры, склизки, лишь порою
Вдруг зардеет узел яркою звездою. 

11

Завивают свары, вяжут вязь докуки, 
Лишь глаза мигают да мелькают руки. 

12

Хоть на пальцах когти, но искусны пальцы -
Похоть - как иголка, души - словно пяльцы. 

13

Все скрепляют нитью крепкой, злой привычки, 
Словно вышивают: цветики да птички. 

 
 
 

Лемурия

Когда земля еще не затвердела 
И мягок был ее коры покров, 
Она была податлива, как тело. 

Окутана парами облаков, 
Что, ластясь к ней, ее собой скрывали
И тысячею радужных кругов

Свет солнца в мареве своем переломляли. 
Из влажной почвы, дышащей огнем, 
В извивах странных корчась, вырастали

Растения, стволы которых днем
Мясистых сучьев пальцы простирали, 
Украшенные перистым листом, 

А ночью их опять в клубок сжимали. 
Цветов они не знали, только споры
В набухших струпьях яд семян скрывали. 

И, не ища в земле себе опоры, 
Змеясь, свисала с сучьев сеть корней, 
Вбирая влагу в дыр отверстых поры. 

Был человек тогда лишен костей, 
Живя в парах горячей атмосферы, 
Земли едва касался он, над ней

Скользя, как нетопырь. Уродливой химеры
Имел он вид - трехглазый, без ушей, 
Со ртом лягушечьим, он волей мог без меры

Вытягивать все члены и в своей
Окраске тела выявлять все страсти
Своей души, вмиг придавая ей

Различный цвет. Чтоб избежать напасти, 
Он мог раздуться шаром или вдруг
Стать змеем с кратером огнем палящей пасти. 

Он был немым, и лишь единый звук
Мог издавать тоскующе-влекущий -
Призыв любви к толпе своих подруг. 

Так было там вовне. Но дивной и зовущей
Была земля та там, где дух царит -
Над жуткой формою, в тумане вод живущей. 

С ней связан, реял образ, что глядит, 
Сияя красотой, сквозь Фидия творенье, 
Где с телом дух в одно отныне слит, 

В земную плоть окончив нисхожденье.

 
 

Сонет

То не был сон, но близок был к нему, - 
Покинувши себя, я на себя смотрела
И видела свое на ложе спящим тело -
Живого духа тесную тюрьму. 

Оно спало. Я видела: ему
Так было тяжко, я его жалела, 
Но все ж сойти в него не захотела -
Себя замкнуть в страдание и тьму. 

Но изменилося внезапно все окрест
И предо мною вместо тела крест
Возник в смятении душевной катастрофы. 

Клубящимся огнем в меня сошла Любовь, 
Себя я в теле ощутила вновь
И поняла мистерию Голгофы.* 

Примечание:  В другом варианте последняя строка
 “И тайну поняла мистерии Голгофы”.

 

Вода

Знай: вода - это ангелов светлых покров,
Ею к нам открывается дверь -
          Коли воля чиста 
          И душа коль проста. 
Ты все это на деле проверь. 

Чашу чисту из дерева липова взяв, 
Студеною водою налей, 
         А затем четверговую
         Свечку восковую, 
Поклонясь, засвети перед ней. 

И гляди наскрозь воду, но только смотри, 
Чтобы мысли в тебе не вились -
         На точку огнистую, 
         Струйку лучистую, 
Где огонь опрокинулся вниз. 

Вот, как будто кипеть на огне собралась, 
Побелев, замутилась вода, 
         Но ты помни приказ -
         Не спускай с нее глаз, 
Так сначала бывает всегда. 

Это сила твоя окунулась в купель -
Человечий, адамовый пыл, -
         Это он чистоту, 
         Той воды красоту, 
Словно паром горячим, закрыл. 

Но не бойся - ведь здесь, на земле, человек
Связан с грешною плотью всегда -
         Пропадет тот дурман, 
         Разойдется туман, 
И опять прояснится вода. 

И увидишь: как словно пропала она, 
И на месте ее пред тобой
         Голубой небосвод, 
         Но и он пропадет, 
И откроется горный покой. 

В нем увидишь тех ангелов светлых, что нас 
На земле охраняют от зла, -
         Их ты можешь спросить, 
         Как тебе надо жить, 
Чтобы жизнь твоя правой была. 

Коль от чистого сердца твой будет вопрос, 
На него ты получишь ответ, -
         Все увидишь вперед, 
         Что судьба принесет
И зачем ты родился на свет. 

Все откроет тебе ключевая вода, 
Коль души сохранил чистоту, 
         Коли хочешь узнать, 
         Как греха избежать
И открыть свое сердце Христу.




Bateleur (1-e lame de Tarot)* 

В глубинах нашей Земли сокрыт,
Скован весом, числом и мерой, 
Древний Хаос. Его сторожит
Дух, что в крови человека горит
Творчества грозной химерой. 

          Как лавы потоки, земной костяк
          Пробив, устремляются вверх, пылая, 
          Огнем озаряя окрестности, так, 
          В душу проникнув, молний зигзаг
          Творчество чертит, сверкая. 

Если его не сдержать мастерством, 
Формы умелой сковав превосходством, -
Оно разольется палящим огнем, 
Ужас и панику сея кругом
Безумия жутким уродством. 

          Хаос нас всех ведет вперед -
          Он от Земли к звездам стремится, 
          Страшен его огнедышащий взлет, 
          Только сковав его, форма дает
          Творчеству жизней раскрыться. 

Чем Земля нас держит в земном: 
Точные мера, вес и число, -
Мы должны наполнить их этим огнем
И, выковав новое, бросить на слом
То, что уже отошло! 

          Так, сочетая две силы в одно, - 
          Импульс и форму, идею и знак, -
          Стоит человек, этой цепи звено, 
          Вскрывая то имя, что тайно дано
          Человеку в мистериях: маг.

 Примечание: См. объяснение этого ключа Таро в популярном изложении:
 “I ключ называется Фокусник  (le bateleur). Рисунок изображает 
 стоящего юношу в коротком кафтане. Одна рука его протянута к небу, 
 а другая к земле, символизируя правило Гермеса: “quod superius 
 sicut quod inferius”. Вся фигура юноши графически напоминает первую 
 еврейскую букву алеф <.знак.>. На голове у него берет (шапка) в виде 
 знака бесконечности и вечности <.изображение.>. В руке он держит жезл, 
 а на столе перед ним положены: чаша, меч и монета. Этот ключ обозначает 
 принцип, дух, активное начало” (Тухолка С. Таро (Его символы и соответствие 
 с Астрологией) // Изида. 1911/1912. № 6 (март 1912). С. 3).
 
 
 


L'Ermite (9-e lame de Tarot)*

Ты идешь с фонарем, как и встарь,
И светом твоим волшебный фонарь
Не тела освещает, а души, -
Да слышит имеющий уши. 

          Ты проходишь страну за страной, 
          За городом город незримой тропой, 
          Где бессильны пространство и время, 
          Где снято их тяжкое бремя. 

Незрим сокровенный твой путь -
Сквозь злую, людскую, душевную жуть, 
Что метелью обстала кругом, 
Ты идешь со своим фонарем. 

          И нет этой вьюге конца, 
          Так же, как нету конца у кольца, -
          Вяжет, кружит и вьет
          Зависть людской хоровод. 

Тянутся руки - отнять, 
Скрючены пальцы, чтоб крепче держать -
Все захватить, взять себе
В ненасытной и жадной алчбе. 

          Под ноги кинув, топтать
          Тех, кто упал, кто не смог устоять, -
          Жизнь - битва всех против всех, 
          Все оправдает успех! 

Зависть ведет хоровод
И души, сцепившись, несутся вперед -
Бьются на море и суше -
Да слышит имеющий уши. 

          Все объяла проклятая хмарь, 
          Стремясь погасить твой волшебный фонарь, 
          Но бесстрашно ты ищешь в тревоге
          Те души, что помнят о Боге. 

Затоптаны в грязь под ногами, 
Они там ведомы иными путями, 
И грядущее в них, а не в тех, 
Что славят всесильный успех. 

           Их путь, как и твой, одинок, 
          И путь их ведет в глубь земли, где росток
          Зерна новой жизни сокрыт, 
          Где Бог его в тайне хранит. 

Туда проникает лишь тот, 
Кого к этой тайне сам Бог приведет, 
И там, как то было и встарь, 
Ему ангел вручает фонарь. 

          Чтоб он шел, пробиваясь вперед, 
          Сквозь слепых и озлобленных душ хоровод, 
          Призывая к себе тех, в ком дух
          Еще жив, кто не слеп и не глух. 

Кто ищет спасенья от зла, 
Кто молит, чтоб помощь скорее пришла, 
Взывая, тоскою объятый: 
Укажи мне дорогу, Вожатый! 

           К ним ты незримым путем
           Приходишь с волшебным своим фонарем, 
          Чей свет озаряет их души -
           Да слышит имеющий уши.

Примечание:  См. в том же пояснении: “IX ключ Пустынник  
(l’ermite). Рисунок изображает закутанного в плащ старца; 
одной рукой он опирается на палку, а в другой держит светильник, 
укрывая его под плащом. Ключ этот символизирует уединение, 
мудрость и приобретенную трудом опытность” (Там же. С. 5).


 


Aura

Так необычно сначала все это,
Удивительно и даже мало понятно -
Цветные потоки и полосы света, 
Различные тусклые и яркие пятна. 

          Их не "видишь", не "замечаешь",
          Они не обычные, а совсем иные, 
          Их просто нежданно воспринимаешь
          И знаешь: ну да, они вот такие. 

При этом они живые и дышат -
То потускнеют, то прояснятся, 
Устремятся вниз иль сомкнутся, как крыша, 
А то вдруг станут кругами свиваться. 

           Или внезапно лентою яркой 
           Вспыхнет луч колючий и пестрый, 
           Взметнется вверх и повиснет аркой, 
           Натруженно тонкий, четкий и острый. 

Здесь каждая мысль, желанье, хотенье
Своим особым цветом сияет, 
И всякая страсть, порыв, вожделенье
Свой поток отдельным узором сплетает. 

          Здесь человечьей души загадка
          Обнажена, словно тело, и становится ясно, 
          Что в ней уродливо, зло и гадко
          И что полно света и дивно прекрасно. 

Здесь сила стала как бы пространством, 
А качество словно вспыхнуло светом, 
Но наш рассудок с привычным чванством
Ничего не хочет узнать об этом. 

          Вот, клубком ржаво-красным тлея, 
          Тусклые пятна кишат гурьбою -
          Это похоть, жадным огнем свирепея, 
          Разъедает душу ненасытной алчбою. 

В ужасе стынешь, страхом объятый, 
Так отвратительно мерзко это, 
Так ужасен и гадок этот проклятый
Живой сгусток гнойного света. 

          Но если душа победила все злое
          И, к духу стремясь, его ищет повсюду, -
          Она, словно небо утром весною, 
          Зовет нас к рожденья духовного чуду. 

Все вокруг себя озаряя сияньем, 
Сверкая Жар-Птицей, раскинувшей крылья, 
Она в нас будит иные желанья, 
Иные мысли, иные усилья. 

          И об отчизне своей вспоминая, 
           За нею каждый вослед стремится, 
           Осознать не умея, но ощущая, 
           Что и в нем тоже жива Жар-Птица. 

 
 


Недотыкомка

Прилез, завозился и с шорохом
Вздулся в углу пузырем -
Черным, бесформенным мороком, 
Безлапым нетопырем. 

           Глаз себе сделал на темени, 
          Рот в животе провертел, 
          Нос сделать не было времени, 
           А может быть, и не сумел. 

Сразу видать, что неопытен, 
В людям впервые попал, 
Не то так бы не был безропотен -
В углу пузырьком не торчал. 

          Сколько теперь их так мается, 
          Мечется около нас, -
          Из сил выбиваясь, старается
          Пролезть к нам хотя бы на час. 

Верил: умрешь - все и кончится, 
Душа же и дух - это ложь; 
А вот как убили - стал корчиться: 
Хоть тела-то нет, а живешь. 

          Пустой, без нутра, словно мумия, 
          Из жизни вдруг выкинут вон
          Во тьму, в эту муку, в безумие, 
          Где заживо похоронен. 

И силится с жаждой упорною
Протиснуться к людям опять -
Хоть так, недотыкомкой черною
В углу, в темноте постоять. 

          Но сколько ни напрягается -
          Привычки в душе-то жить нет -
          В нем все, как туман, растекается
          В тоскливый, бесформенный бред. 

Едва глаз наладит, от тела уж
Развеялась большая часть, 
И вот, ничего не поделаешь, 
Приходится снова пропасть. 

          И так, пустотою измученный, 
          Во тьме не живя и живет, 
          Пока, этой мукой наученный, 
          Он к духу пути не найдет.

 
 


Мохнатик II

...поиграй да назад отдай.
Заговор

Мне сказал мохнатик мой однажды:
- Слушай, надо бы тебе побольше знать. 
Ну хоть то, что вашу вещь любую
Нам к себе совсем не трудно взять. 

          Все ведь только частью в вашем мире, 
          А другой оно у нас - и вот
          Надо вещь лишь вывернуть, и сразу
          Ваша часть ее к нам перейдет. 

Погляди, вот видишь эту штуку, -
Вы ее зовете карандаш. 
Коль его я выверну как надо -
Он войдет в тот мир, который наш. -

          И действительно, едва мохнатик лапкой
          Что-то сделал с тем карандашом -
          Он исчез тотчас же, как растаял, 
          В воздухе над письменным столом. 

- Что, понять не можешь? Экий, право! 
Брось своих привычных мыслей сушь! 
Вы считаете пространство неизменным, 
Но нельзя же верить в эту чушь. 

          В мире семь различных состояний, 
          А что есть пространство - это ложь... 
          Эх, сказал бы я тебе побольше, 
          Да пока на стоит - не поймешь. 

Разве вот что: если ты захочешь 
Карандаш опять себе вернуть, -
Как меня заставить это сделать? 
Чем меня принудить как-нибудь? 

          А заставить нас вернуть любую
          Вещь, что мы стащили поиграть, 
          Очень просто - надо ножку стула
          Иль стола кругом перевязать. 

Безразлично чем - веревочкой, тесемкой
Или ниткой, чем ни попадись. 
Лишь бы то, что так перевязали, 
Шло, по-вашему, вот эдак: сверху вниз. 

          А тогда та перевязь, конечно, 
          Ляжет поперек, и это нам
          Станет так мешать владеть той вещью, 
          Что ее вернуть придется вам. 

Только раз уж мы ее вернули, 
Ту завязку нужно развязать, 
А иначе мы заставим тут же
Эту вещь сломать иль потерять. 

          А теперь уж сам ищи, в чем дело, 
          Чтоб душа твоя понять могла, 
          Почему для нас так много значит
          Перевязанная ножка у стола. -

Тут мохнатик лапкой что-то сделал, 
Что мелькнуло, словно тень в стекле, 
И опять увидел я, как раньше, 
Карандаш лежащим на столе.

 
 


Колдун

Только помер - обмыли,
припасенным одели, 
глаза закрыли
и в гроб положили. 
Панихиду отпели: 
"Вечный покой подай ему там..." -
и потом по домам
разошлись. 
А как утром сошлись -
вот те раз! -
повернулося тело в гробу. 
Глаз
открыло, 
губу
закусило
и, как напоказ, 
изо рта глянул желтый и загнутый клык. 
- Эге-ге! знать, старик
вправду был колдуном! 
- Уже в том
сомневаться никак
не приходится: 
коли кто был ведьмак, 
так за ним это водится! 
Закрестился народ. 
- Ну, теперь он пойдет... 
- Так и жди: наведет
на людей, 
на скотину
падеж... 
Бабы в страхе детей
оттеснили за спину
и прочь. 
- В домовину
уж его не забьешь, 
он 
опять
кажну ночь
станет вон
выползать... 
- Ведьмака ни земля, ни вода
не способна принять
никогда. 
- Вот стряслася беда
над селом! 
- Как его схоронить? 
- Как, ужель самому
неизвестно? Колом
наскрозь брюхо пробить. 
Уж тогда
на сто лет
из могилы ему
никуда
хода нет! 
В яму свалили, 
кол обтесали, 
забили, 
поскорей закидали, 
так бугром и оставили
и креста не поставили. 
Только
толку не вышло
нисколько -
в рот ему дышло! 

Что ни ночь, а уж он
у кого да нибудь побывал: 
обезножел Семен, 
у Никиты конь пал, 
у Платонихи боров пропал, 
у Петра вдруг коровы
стали кровью доить... 

Зашумели петровы: 
- Надоть снова отрыть
и его сжечь огнем! 
- Значит, сила большая есть в нем! 
- Слаб, знать, кол, 
он его поборол! 
- Надо средство, чтоб было почище!.. 

И, галдя вперебой, 
побежали гурьбой
на кладбище. 

Раскопали, глядят: 
свят, свят, свят! 
- Всем глаза, знать, тогда он отвел! 
Видят: тело
лежит, 
как есть цело, 
и осиновый кол
сбоку вбит. 
А ведьмак
рот разинул вот так, 
левый глаз
приоткрыл, поприщурил, 
звуку нет, а видать, что хохочет: 
"Что, голубчики, ловко я вас
обмишурил! 
Ну-ка сунься, кто хочет?"

Приглашение к танцу

Видишь столбик пыли, 
Слышишь топот ног
Там, на перекрестке
          Двух дорог? 
На мохнатых лапках, 
Хвост сцепив с хвостом, 
Мы в пыли танцуем
          Вчетвером. 
Все быстрее танец, 
Кружит, крутит, вьет, 
Завивает нежить
          Хоровод. 
Вот пришла бумажка
С листиком вдвоем -
Мы теперь танцуем
          Вшестером. 
Всем гостям мы рады, 
Рады всех позвать
Здесь на перекрестке
          Танцевать
Танец наш так весел, 
Крутит, вьется пыль, 
Завивает сказки
          Жуткой быль. 
Как в Париже люди, 
Чтобы лучше спать, -
Стали гильотиной
          Убивать. 
Головы в корзину
Прыгали, стуча, 
Девушки влюблялись
          В палача. 
Голову на палку
Вздели, как кочан, 
И кричали, звонко
          Хохоча. 
Брат донес на брата, 
Дочь убила мать
И пошли к нам в гости
          Танцевать. 
Все на перекрестки
Прибежали к нам -
Пели Карманьолу
           С пляской там. 
Вкусно пахло кровью, 
Потом и вином
И летела кверху
          Пыль столбом, 
Мы гостям всем рады, 
Вечно будем звать
В нами в злом угаре
          Танцевать... 
Вьется столбик пыли, 
Бьется топот ног
Там, на перекрестке
          Двух дорог! 
Все быстрее танец, 
Крутится, зовет, 
Завивает нежить
          Хоровод...


 


Сеанс

В уютной комнате у круглого стола
Уселись шестеро, сомкнув друг с другом руки. 
Погашен свет. Молчат. Вот пробежали стуки, 
И снова тишина нависла, как скала. 

          Стол покачнулся, и над ним, мерцая, 
          Возник неясный свет и вновь пропал опять. 
          Вот медиум впал в транс, стал тяжело дышать. 
          Все оживились вдруг, удачу предвкушая. 

И словно прорвалась плотина: все вокруг
Наполнил частый треск сухих и четких звуков
И, словно отвечая волнам стуков, 
Стол ожил, описав по полу полный круг. 

           Вопросы задавать не успевая, 
          Один с другим перемешав ответ, 
          Где слово "да" перегоняло "нет",
          Порядок букв в алфавите смещая, 

Напряженно следили все, чтоб вдруг
Магическая цепь не разорвалась... 
Вот снова свет возник, белея, показалась, 
Туманным облаком мерцая, пара рук. 

           Смешались имена: Лукреция, Поппея, 
           Безвестный Петенька, Наполеон, 
           Веков тревожа отзвучавший сон, 
           Пришли, призывом пренебречь не смея. 

Что это все? Гипноз? Самообман? 
Нет, - полумагия, а также полузнанье, 
Лишь ясновиденье вскрыть может основанья
Пути к духовному, что в спиритизме дан. 

          В напряженном кругу к себе зовущих воль
          Сидящих за столом увидишь тех, что тела
          Земного лишены, но чья душа хотела
          С ним вечно слитой быть. И после смерти боль

Неутоленных похотей их мучит. 
Другие же, что тоже трутся тут
И через медиума жизнь живых сосут, -
Не души, а страстей уже изжитых кучи, 

          В душевном брошенные, как ненужный труп, 
          Покинутый ушедшим дальше духом. 
          А третьи - это те, что всем внимают слухам, 
          Тому, что тут вершат, где человек так глуп, 

Что хочет, движимый пороком любопытства, 
Не видя, кто и как его зовет
Туда, где не одно лишь светлое живет, 
Где много лжи, и злобы, и бесстыдства. 

      Безмордые, безлапые, лишь нюхом
      Те третьи могут слушать и сосать
      Людей живую жизнь, чтоб здесь, в душевном, стать
      Тем, что им внушено их воли Темным духом. 

Назвать себя любыми именами
Тут все они готовы, и ответ
Любой дать стуком иль неясный свет
Заставить тлеть, чтоб жадными губами

          Пить жизни вкус, хоть так побыть в земном, 
          Таком желанном, снова проникая
          К нему чрез тех, что, в магию играя, 
          Там в темной комнате уселись за столом.


 


Одержимый

Не всегда в человеке одна человечья душа.
Доктора с важным видом скажут: "Это больной".
Приглядись-ка получше к нему, не спеша, 
И не только глазами, но также еще и душой

И начнешь понимать: человечье тут бьется в тисках... 
Схороненный ошибкой так бьется в могиле, в гробу. 
Это ужаснее ужаса, это страшнее, чем страх, 
Это пытка кошмаром, ставшим жизнию здесь наяву. 

Человечье, живое тут захвачено мертвою тьмой. 
Сознанье сочится лишь каплями, глухо звеня, 
Тело стало застенком, оно стало тюрьмой, 
Отделившей живого от солнца и ясного дня. 

И в застенке том двое: один - это тот, что пришел, 
Чтобы жить, как все люди, перешедшие к жизни порог, 
А другой в миг зачатья его оттеснил и вошел
В это тело, но хозяина вытолкнуть все же не смог. 

И ни тот, ни другой это тело себе оттягать
Не могут. Страшна, беспощадна и зла их борьба. 
Не лечить надо тут, а проклятого вора изгнать, 
Если это позволит их ставшая общей судьба. 

А пока в этом теле их двое: человек и другой, -
Будет длиться борьба, свирепея в своей слепоте, 
И изгнать эту тать можно силою только одной -
Только силой Того, кто за нас пострадал на кресте...


 


Кукла

Чертенок у девочки куклу стащил -
Уж больно понравилась кукла -
Он хвост ей приделал, а платье стащил. 
К чему оно ей - по себе, знать, судил, -
Она ж теперь чертова кукла. 

И стала та кукла игрушкой чертей, 
Им это в диковинку было -
Игрушек ведь нет никаких у чертей, 
Какие у нас, человечьих детей, 
Чтоб в детстве нам весело было. 

Поставили черти ее в уголок, 
А дальше не знают, что делать. 
Стащили подальше, в другой уголок, 
Отгрызли с досады ей уха кусок, 
Стоят и глядят: что бы сделать? 

Таскали-таскали, измызгали так, 
Что хвост оторвали и ногу. 
Игра не выходит ни эдак, ни так, 
Не могут игры с ней придумать никак -
Сидят, закрутив хвост за ногу. 

А дело-то в том, что у куклы души
Ведь нет, а тогда как же мучить? 
За что ухватиться, коль нету души. 
Их когти на это одно хороши -
Коль надобно душу им мучить. 

Так бедная кукла в углу и лежит, 
Вся в саже, без толку и дела. 
Закрыла глаза, словно чурка лежит, 
Лишь редко чертенок какой пробежит, 
Ругнет: "Ишь, все дрыхнешь без дела!" 

И помнятся кукле затеи детей, 
Как "в гости" играли и "в люди",
Как светлы и ласковы души детей... 
Да, скверно в аду у мохнатых чертей, 
Недаром боятся их люди.


 


Колдовство

Ab omni male libera nos Domine!

1

Долорес милый изменил, - 
Посмотрим, кто сильней?! 
Надела шаль и в ночь ушла
К колдунье поскорей. 

На перекресток не глядит -
Там светит огонек
И Матерь Божья сторожит
Скрещенье двух дорог. 

Спустилась вниз, к реке, и вот
Среди лачуг, с трудом
При свете месяца нашла
Ей нужный старый дом. 

Там, постучав, уселась ждать
На каменный порог, 
Пока в решетчатом окне
Не вспыхнул огонек. 

Скрипя, открылась дверь. Вошла, 
Испуганно глядит, 
Но ей о страшном ремесле
Ничто не говорит. 

За занавесками кровать, 
Два стула, шкаф и стол. 
Под колпаком на очаге
Висит большой котел. 

В окне кордовских мастеров
Свинцовый переплет, 
Жаровня, кресло и на нем
Огромный черный кот. 

Старуха новую свечу
Заправила в шандал: 
"Скажи, красотка, он тебе
И раньше изменял?" 

Забилось сердце. По ногам
Вдруг слабость потекла. 
Откуда знает, что со мной
И для чего пришла? 

Глядит, не видя. И рукой
Схватилась за косяк... 
"Садись-ка, милая, сюда, 
На этот стул вот так. 

Мне надо что-нибудь, на чем 
Его была бы кровь, -
Так повелось, когда сплелись
Измена и Любовь. 

Затем еще ты принесешь
Мне шелк его кудрей, 
И, коли сможешь, раздобудь
Обрезки от ногтей. 

Сейчас иди. Луна в ущерб
Сойдет дней через пять, 
Тогда ты к ночи приходи
Ко мне сюда опять!" 

Идет Долорес. Шаль черна, 
Душа еще черней, 
И стынет ревности стилет
Холодной болью в ней. 

Луна, как мертвый рыбий глаз, 
Повисла в вышине. 
Идет, и тень за ней бежит, 
Ломаясь, по стене. 

На перекресток не глядит, 
Там Дева в свете свеч
Стоит, и сердце Ей пронзил
Земных страданий меч.

2

Этот воск, что замешен мной кровью живой
С волосами, с кусками ногтей, -
Это больше не воск, это плоть, что была
В лоне матери старой твоей. 

Ты родишься опять: вот твоя голова, 
Вот и руки, и грудь, и живот, 
И твой дух, повинуясь призывным словам, 
В это тельце на миг перейдет. 

Все, что я прикажу, ты исполнишь теперь, 
Там ты спишь на постели твоей, 
Но душа твоя тут с этим тельцем слита
И покорна лишь воле моей. 

Вот, красотка, бери-ка иглу и себя
Уколи ей, чтоб крови добыть. 
А затем ты иглу ему в сердце вонзи, 
Чтобы стал он тебя лишь любить. 

Чтоб, проснувшись, он завтра вновь вспомнил тебя
И к тебе возвратился бы вновь, 
Чтоб себя потерял, и искал, и желал
Лишь тебя, твое тело и кровь. 

Но за это должна ты, красотка, к себе
Меня в повитухи позвать
И отдать мне ту дочь, что родишь от него, 
И до гроба об этом молчать. 

Не дрожи. Как родишь, так поймешь: не свое
А мое ты отдашь мне за труд -
Дочка будет в шерсти, и тебя за нее, 
Коль увидят соседи, - убьют.



 

Заклятье

Ключевую воду в чашу я налил -
Я хрусталь живой в застывшем полонил. 
Обойдя, затеплил свечи перед ней -
Опрокинулись во влаге пять огней. 

Пало на воду заклятье, как покров, -
Возмутив, заворожило силой слов. 
Зачарованный, притянут к чаше той, 
Задрожал в воде заклятой образ твой. 

- Я зову тебя, ты слышишь: я зову! 
Ты придешь ко мне поутру наяву, 
Разлюбив его, забудешь, он не твой, -
Вязью слов тебя вяжу я лишь со мной. 

Для тебя свою я душу загубил
И живое сердце в чаше полонил.

 
 
 

Карты

Жизнь - это в карты игра со старухой Судьбою:
Черные пики ранят глубоко и метко, 
Залиты кровью, бубен щиты беззащитными стали, 
Словно кладбище, трефы теснятся, и тщетно
Ищешь сердца пылающий пламень в душе опустевшей. 
Скольким, играя, ты роздал его. И с ужасом видишь: 
Вместо пламени черви могильные, кровью налившись, 
Свились скользким клубком, присосавшися к сердцу, 
Что только одно лишь сдала тебе в самом начале
Парка, костлявой рукой стасовавши колоду. 
Много взяток ты взял, козыряя не в меру, 
И вот теперь, под конец, доиграв, понимаешь -
Выйграть игру невозможно, коль козырем стали
Вместо пламени сердца кровавые, красные черви.

 
 
 

Башня

Нельзя одновременно быть поэтом, музыкантом,
Скульптором, воином, крестьянином, купцом, 
Но нужно быть довольным тем талантом, 
В котором ты замкнут твоей судьбы кольцом. 

Лишь только в этом умножая знанья, 
Все совершенствуя себя, ты можешь стать
Воистину счастливым и страданья
Здесь, в этой жизни на земле, не знать. 

Стать мудрым - это быть своим довольным Роком, 
Не требуя того, что не дано, 
В одном сосуде слив в смирении глубоком
С водою мудрости способности вино. 

Сказанье Библии о башне Вавилона, -
Умей прочесть написанное там, -
Нам говорит, что Гордость есть препона
Стремленью человека к небесам. 

Но Сатана не может примириться
С ведущим к небу нас Иеговой, 
И долго будет человек стремиться
Считать себя обиженным Судьбой. 

И, завистью своей измучив душу, 
Чужой успех стараться погубить -
Всю землю взять себе, ее моря и сушу, 
Стать выше всех и надо всем царить. 

Бессильна Ложь, когда она нагая, 
Но если Правду с ней смешаешь, то она
Зовет к себе, мечтою опьяняя, -
Такою смесью нас дурманит Сатана. 

Закон духовного начала человека
Есть равенство его и всех людей, 
И в духе мы всегда равны другим извека, 
И это чувствуем мы в глубине своей. 

Закон душевного - свобода. Невозможно
Творить и мыслить скованной душой. 
Она застынет в тесноте острожной, 
Придавлена могильною плитой. 

А здесь, во внешнем мире, там, где семя
Рождает плод и брату брат вослед
Идет, где старшинство определяет Время, 
Иных законов, кроме братства, нет. 

Нам это Сатана открыл не так, как надо, -
Он все смешал, и вот дурмана дым
Заставил верить человечье стадо, 
Что всяк подобен может стать другим. 

И словно пламя, коль подбросят суши, 
Взметнулась Гордость, Завистью маня, 
Горит костер, и жжет тела и души, 
И вьется ввысь, как башня из огня.

 
 
 


Брак

                        И познал жену свою*.

Не может яблоня нам груши принести,
Не может лилии бутон раскрыться розой, 
И речь моя не может расцвести
Не музыкой стиха, а слов привычных прозой. 

Так, в жизнь входя, душа себе всегда
Находит тело, что созвучно с нею, 
Что отразит ее, как зеркало пруда
Лазурь небес недвижностью своею. 

И коль в тебе живет не похоть, а Любовь, 
То все в любимой, словно море сушу, 
Лицо, и взор, и жест - все вновь и вновь
Тебя влекут познать за телом душу. 

И каждый поцелуй, касанье, ласка тел
Всегда ведут, коль души вместе слиты, 
Туда, где тела нет, но дух, за тот предел, 
Которым души от земного скрыты. 

Вот почему в библейском "он познал"
Не похотью звучат письмен святые знаки, 
Но мудростью того, кто это написал
О душах, слитых воедино в браке.

Примечание: Быт., 4, 1 (цитируется неточно)

 


 
Насилие

Вот погляди: весенний этот луг 
Истоптан выпущенным на кормленье стадом. 
Росла трава, цвели цветы, и вдруг
Вся радость жизни стала жутким адом. 

Все исковеркано, растоптаны цветы, 
С землей смешали их тяжелые копыта, 
Безжалостно их нежные листы
Вонючим калом и слюной облиты. 

Вот так же часто выглядит душа. 
Умей лишь увидать в ее потухшем взгляде
Той юной девушки, что, дивно хороша, 
Вчера стояла в свадебном наряде. 

Весь аромат души, бутоны белых роз, 
Как в том букете, что ей подарили, 
Завянув, сморщился, и капли жгучих слез
Сиянье глаз, смочив их, погасили. 

Кто этот грех свершил? Кто выпустить посмел
На этот луг животных злое стадо? 
Кто надругаться гнусно захотел
Над тем святым, чему молиться надо? 

Ответ найдешь, как в ад сойдешь, туда, 
Где семь грехов людские губят счастье, 
И там в одном признаешь без труда
Виновного, чье имя: Сладострастье.



 

Ясновидение

Не верь, что путь души похож на взлет орла:
Все выше ввысь, с земною властью споря, 
Пока его небес не примет синева, 
Чтоб растворить в сияющем просторе. 

Таким полет души бывает лишь тогда, 
Когда, окончив путь, она покинет тело
И, став свободною, уходит навсегда
Из этой жизни и ее предела. 

Ей больше нечего от этой жизни взять
И нечего ей дать, ненужной и изжитой. 
Жизнь кончена. Душа не может лгать
И быть, как раньше, с этим телом слитой. 

Но все совсем иначе, если нам
При жизни вскроется для взора или слуха
Неведомое здесь земным очам, 
Неслышимое для земного слуха. 

Когда, на миг свободна от преград, 
Душа заглянет в мир иной несмело, 
Чтобы затем опять сойти назад
И стать слепой, опять вернувшись в тело, 

То, возвратясь, она должна понять, 
Что взлет ее не мог бы долго длиться, 
Что ей теперь придется долго ждать, 
Пока тот миг опять не повторится. 

Но все ж, глядя в земную жизнь, она
Уже иное видит вкруг отныне, 
И в памяти живет, как отзвук сна
Иль как мираж, влекущий нас в пустыне, 

То, что она увидела. И вот
Иной, прозрачной стала жизнь земная, 
И с каждым днем душа полнее узнает, 
Как здесь ей воплотить святую правду Рая.




 След

Где человек ступил ногой, 
Его остался след -
Он связан с ним, с его душой, 
И в этом месте под землей
Дрожит неясный свет. 

Коль это видишь, можешь взять
Ты острый нож и им
То место вырезать, и снять
Тот след, и заговор сказать, 
Его беря, над ним. 

В ширинку новую его
Ты должен завернуть. 
Но чтобы близко никого
Тут не случилось и того
Не видел кто-нибудь. 

Коль все ты сделаешь как след, -
Иди скорей домой, 
И ты за тем, чей вынут след, 
Невидимый, пойдешь вослед
Не телом, а душой. 

Что б он ни делал, ни желал, 
О всем ты будешь знать, 
Все может след, что ты украл, 
Тебя, чтоб ты об этом знал, 
В виденьи показать. 

Он стал тебе незримо зрим, 
Тот, чей ты вынул след, 
И с ним теперь ты связан им, 
Ему мы много причиним
С тобой различных бед. 

Ты можешь порчей иль тоской
Его теперь поить, 
Заставить мерзнуть в летний зной, 
А то огнем гореть зимой
Или кого убить. 

Но бойся жалости к нему: 
Раз душу отдал нам. 
Иначе - что наслал ему, 
К тебе вернется самому, 
И ты погибнешь сам.




 Дружба

Поселился у меня мохнатик,
Бегает по комнате, как мышь. 
Тела будто нет, лишь рот краснеет, 
Хвостик будто есть, а поглядишь -

Ни хвоста, ни рта как не бывало, 
Лишь глаза мигают тут и там. 
Миг еще - и глаз уж нет, лишь лапки, 
Топая, мелькают по углам. 

- Ну чего, - я крикну, - развозился, 
Топотней своей мешаешь всем, 
Бегаешь вот ночью, непутевый, 
Сгинь, мохнатый, ну тебя совсем! 

Он мигнет глазами - их лишь видно -
И послушно втянется во мрак. 
Станет тихо, скучно и неловко -
Ну зачем я раскричался так? 

Он же маленький, совсем не понимает, 
Что другим он может помешать. 
Разыгрался, ну и начал бегать, 
Ведь нельзя ж ему не поиграть. 

Где теперь он, бедный, колобродит, 
На кого мигалками глядит? 
Там, в своем нетутошном, забился
В ихний угол и, поди, скулит. 

Так мне жаль мохнатика тут станет, 
А позвать назад не знаешь как. 
И со злости я себя ругаю: 
- Вот сиди теперь один, дурак! 

Но мохнатик зла не помнит долго -
Чуть меня раскаянье возьмет, 
Ан гляди, уж он опять прилезет
И тихонько глазом подмигнет. 

- Что, пришел?! Ну-ну, прости, голубчик, 
Я ведь это, право, не со зла. 
Только трудно мне заснуть бывает, 
Как ты примешься откалывать козла. 

Угостил бы я для примиренья
Чем тебя, да вот не знаю чем. 
Что вы, нетики, едите там, в том мире? 
Неужель не кормитесь ничем? 

Так беседуем мы: я и мой мохнатик, 
А потом, как вдруг опять найдет, -
Обругаю бедного, и снова
Он в своем нетутошном замрет.

 
 


Обезьяны

Стары и мудры народы Востока, и много 
Сможешь узнать ты у них и у них научиться, 
Символы их понимая в их тайном значеньи, 
Спросишь: как счастливо жизнь мне прожить? И покажут
Трех обезьян, что когда-то искусной рукою
Выточил древний художник-мудрец, воплотивши
В троице этой ответ на вопрос твой о жизни. 
Три обезьяны, прижавшись спинами друг к другу, 
Слившись в одно, повернули в три стороны лица -
Вправо одна, а другая, обратно, налево, 
Третья же прямо к тебе. Но при этом все трое, 
Хоть и подобны друг другу, однако, увидишь, -
Все же друг с другом в подобии этом не схожи. 
Первая - лапами плотно закрыла глаза, 
У второй же заткнуты пальцами уши, а третья, 
Крепко прижав их, ладонями рот зажимает. 
Так указует мудрец, что когда-то их сделал, 
Как надо жить, чтоб избегнуть несчастий и мирно, 
Век свой скончавши, сойти непостыдно в могилу, 
Память о жизни достойной оставив потомкам.


 


В сказочном

Неужели нас забыл ты?
А ведь в детстве так дружил. 
Разве жить без сказок легче
Иль для сказок нету сил? 

         Не трудна в наш мир дорога, 
         Надо лишь ее сыскать -
         Погляди в себя поглубже, 
         Может быть, найдешь опять. 

Коли к нам прийти сумеешь, 
То увидишь ряд чудес -
То, что было человеком, 
Вдруг предстанет, словно лес. 

         Зашумят дерев вершины, 
         Зацветут в траве цветы -
         Это жизненную силу, 
         Словно лес, увидел ты. 

Все струится, тянет ветви, 
Распускает лепестки, 
И серебряным аккордом
Зазвучав, звонят ростки. 

         А как вглубь проникнешь дальше, 
         Коли глубже в лес войдешь, -
         То увидишь в нем избушку, 
         Только входа не найдешь. 

Та избушка - кладовушка
Всех желаний и страстей. 
Все крутит - тебе ж задача: 
Обуздать ее сумей. 

         Вход-то есть, да только надо
         Знать волшебное словцо: 
         "Стань, избушка, к лесу задом, 
         Поверни ко мне крыльцо".

Поворотится избушка
На куриной на ноге, 
На медвежьей толстой пятке, 
На сафьянном каблуке. 

         Как войдешь - признаешь сразу, 
         Кто хозяйствует в избе -
         По ноге, метле иль ступе, 
         Как увидится тебе. 

Дальше надвое дорога, 
Бабка строго сторожит: 
Либо прочь с порога сгонит, 
Либо с лаской приютит. 

         Баньку вытопит, помоет, 
         Станешь чист от всех грехов, 
         Спать уложит на постели
         Из семи пуховиков. 

И, коль по сердцу придешься, 
То твоей судьбы клубком
Наградит, чтоб шел ты в жизни
Не плутая - прямиком.





Пляска Смерти

Разгулялась Смерть - косою острой
Днем и ночью, не переставая, 
Косит старая людские жизни, 
Ни усталости, ни отдыха не зная. 

         Любо ей размахивать косою. 
         Радует курносую работа -
         С каждым взмахом прибывает силы, 
         С каждым шагом все растет охота. 

Молнией коса ее сверкает, 
Кости в ней играют перестуком. 
Скалит зубы, улыбаясь, череп, 
Радуясь людским предсмертным мукам. 

         - Этих лет давно я дожидалась. 
         Урожай такой богатый редок. 
         Видно, скоро всю очищу землю, 
         Видно, так кошу я напоследок. 

Нужно все скосить, чтоб не осталось
Ничего от этой злой крапивы, 
Чтоб она своим проклятым ядом
Не глушила больше Божьей нивы. 

         И идет вперед скелет безгласный, 
         Над землей косой своей сверкая, 
         Очищая землю от бурьяна, 
         Ни усталости, ни отдыха не зная.


 


Деревянный камень

               Жил-был в поле деревянный камень.
               Нар<.одная.> сказка

Деревянный камень сыщешь - будешь знать,
Как в огонь нездешний душу превращать. 
Много в камне этом скрыто тайных сил -
Многое узнает, кто его добыл. 
Будешь знать, как солнца загорелся свет, 
Как спустились люди на землю с планет, 
Как сходили духи к женщинам Земли
И от их союза на Земле пошли
Древние герои - род полубогов, 
Что в крови носили мудрость их отцов. 
Деревянный камень до сих пор хранит
Память о богине, что звалась Лилит. 
Тайну Черной Евы знает камень тот, 
Кто его отыщет - сущность зла поймет. 
Но не в жизни скрыта тайна тайн всего, 
Не об этом надо спрашивать его. 
Нужно, чтобы камень тот в тебе расцвел
Розою волшебной, чтобы ты нашел
В этом камне силу, что сильней греха, 
Что звучит поутру в крике петуха, 
Что приходит с Солнцем, согревая кровь, 
Что несет нам Мудрость, Крепость и Любовь, 
Что ведет нас к небу, как душа чиста, 
Что сошла на Землю в образе Христа. 
Как найти тот камень, где его искать? 
Деревянный камень - как его узнать? 
Ты спроси у сердца, - может, даст ответ, 
Коль еще таится в нем незримый свет. 
Коли оно помнит прошлое Земли, 
Как сердца людские, что цветы, цвели, 
Может, не навеки сердце у себя
Превратил ты в камень, лишь себя любя, 
Может, сердце живо, может - только тронь, -
Вспыхнув алой розой, вырвется огонь? 
И найдешь, овеян счастием весны, 
Деревянный камень сказочной страны.





* * *

Нет больше сил терпеть и ждать,
Когда пройдут годины бедствий, 
Когда волна причин и следствий, 
Себя изжив, начнет спадать. 

         Когда забрезжит вновь заря
         На дальнем крае небосклона, 
         Сквозь тучи черные циклона, 
         Обетованием горя. 

И светозарна, и тиха
Повеет в мире воля духа, 
И явственно коснется слуха
Клич предрассветный петуха.





 Легенда

Я расскажу тебе теперь легенду,
Которую рассказывали в Риме
В подземных катакомбах христиане,
Когда вновь принятому неофиту
Там объясняли смысл изображений,
Что были высечены кое-как на стенах. 

Была там монограмма Иисуса, 
Рисунки Рыб, Овна и Добрый Пастырь, 
Несущий на своих плечах ягненка. 
Что, заблудившись, выбился из стада, 
И был рисунок петуха, который, 
Раскрыв свой клюв, встречает криком утро. 

Гляди и знай, - так говорил учитель, 
Подняв светильник в уровень с рисунком, -
Когда Иисус был распят на Голгофе, 
То в смертной муке спекшиеся губы
Ему хотели увлажнить, смочивши
Привязанною к трости мокрой губкой. 

И, уксуса вкусив, Спаситель, громко
Вскричав, скончался, покидая тело. 
Но этот возглас предвещал для мира
Священную и радостную тайну: 
Что кончилась отныне власть Субботы
И наступает утро Воскресенья. 

Что мир спасен, что смерть побеждена
И человек теперь получит силу
Раскрыть свое любви Христовой сердце, -
Как роза раскрывает венчик солнцу, -
И, сбросив грешное наследие Адама, 
Опять вернуться к Богу в райский сад. 

Вот почему, услышав петуха, 
Мы, идя утром вместе на молитву, 
Вновь вспоминаем то, что совершилось
В шестом часу вблизи Иерусалима, 
Когда Христос, своею крестной смертью
Смерть победив, нас всех от смерти спас.




 Нежить

1

Только сядешь писать -
глядь
уж явилась хвостатая рать. 
Тут как тут. 
Поналезут, обсядут кругом, 
и сидят, 
и глядят, 
ждут, 
о ком
напишу что-нибудь. 
Просят: ты обо мне не забудь! 
Каждый силится вылезть вперед, 
но другие его за хребет
да за зад
живо тащат назад, -
тот куснет, 
тот лягнет, 
тот рванет, 
и пищат, 
и скрипят, 
и ворчат, 
и мяукают, 
не заступишься - мигом застукают. 
А покуда с ним маются, 
втихомолку, бочком, 
хвост загнув завитком, 
уж другой там вперед пробирается -
носик сложит калачиком, 
весь мохнатенький, 
скорчится маленьким
мячиком -
лапки к пузу прижмет, 
губы в точку сберет, 
но его, в свой черед, 
вмиг оттащат назад, 
тумаком наградят, 
а потом
хуже -
хвост завяжут узлом
да потуже.

2

Как-то я их спросил:
Почему вы из сил
          Выбиваетесь
И ко мне вперебой
Вон оравой какой
          Влезть стараетесь? 
И в ответ, вереща, 
Скрежеща и пища, 
          На меня налетая несмело, 
Кто что знал и посмел, 
Кто что мог и умел, 
          Рассказали они, в чем тут дело.

3

- Мы все, как знаешь сам, живем всегда средь вас...
- Постой, дай мне сказать, - мы из другого теста. 
- Вот это верно! Слушай же, не место
А матерьял совсем другой у нас. 
То, что у вас внутри... - Вот-вот, хотенье, страсть, 
Ну, словом, это все, - оно у нас снаружи... 
- Мы там, где ваших чувств различных скрыта часть, 
Которую вы знаете, как книзу
Влекущую вас темную волну... 
- Постой, дай мне, - все люди в старину
Нас знали. А теперь вы, словно по карнизу
Лунатики, бредете нам на смех
К влекущей вас луне, стремясь всползти все выше, 
Пока вас смерть не сбросит с края крыши, 
Разбив о мостовую, как орех. 
И вот тогда, окончив жизнь земную
, К нам, к нежити, приходите сюда, 
Но нам-то хочется, чтоб вы еще тогда, 
Еще до смерти знали жизнь иную, 
Затем, что там с горячей, красной кровью
Вам дан волшебный дар, который мир спасет... 
Тот алый свет, что к вам нас всех влечет, 
На вашем языке зовущийся Любовью.





* * *

В душе были осень и мрак. Под ногой
Шуршали сухие листы. 
Но внезапно повеяло снова Весной
И стали сбываться мечты. 

Как клочья сырого тумана, Печаль
Сползла, горячей стала кровь, 
Открылась, сияя, грядущего даль, 
И вспыхнула в сердце Любовь. 

И сердце вдруг стало огромным, как мир, 
И мир этот был голубым, 
Безбрежным, как летнего неба эфир, 
И море сверкало под ним. 

Подобные мраморной лестнице, вниз
Сходили гряды облаков, 
Сверкая на солнце, как чайки, вились
Крылатые образы снов. 

К ним снизу, с земли, многоцветный ковер
Кустов, что огнями цвели, 
Тянулся, сплетая в лучистый узор
Мечты и надежды земли. 

И я в этом мире отныне живу
С тобою, любимый мой, вновь, 
И это не грезы, не сон наяву, 
Нет, мир этот - наша Любовь.





* * *

Вот два твоих снимка. И тот и другой
Непохожи, беспомощно врут. 
И только лишь позу да платья покрой
В случайном раккурсе дают! 

Бессилен бездушный, пустой аппарат
Увидеть тот радужный свет, 
В чью ткань, как лучистый, звучащий наряд, 
Твой облик незримо одет. 

Так люди, и глядя на Солнце, во мгле, 
Как звери слепые, бредут, 
Не видя тех духов, что с Солнца Земле
Небесную мудрость несут. 

И только Любовь нам прозренье дает
И делает видящим взгляд, 
Иначе ты будешь слепым, словно крот, 
Иль бездушный, пустой аппарат.





* * *

Нет в нашем теле ничего, что б было
Недолжным. "В образ Свой" создал его Господь, 
И лишь до времени в нем похоть загрязнила
Незримый храм - его земную плоть. 

И мы трудом упорным, неустанным
Должны в себе очистить Божий Дом, 
И снова все в нас станет богоданно, 
Просветлено сжигающим огнем. 

Он прокалит все тело, сделав нас
Достойными живущего в нас духа, 
И станет видимым незримое для глаз
И слышимым - сокрытое для уха. 

И то, что раньше нас, как груз, тянуло вниз, 
Что было похоти оплотом в нашем теле, 
Вдруг вспыхнет чистотой благоуханных риз, 
Какими боги нам их дать хотели. 

Греховное, как рубище, спадет, 
Вскрывая то, что нам дано извека, -
Вся грязь сгорит, вся похоть отойдет, 
И человек в себе раскроет человека.


 


Полынь

Имя той звезде полынь.*

Издревле в землю, взрытую сохой, 
С молитвою бросали люди зерна, 
И вот, созрев, волною золотой
Шумело поле, с радостью покорно, 

Колосьев бремя отдавая им, -
И люди ели хлеб, своим трудом добытый, 
В котором Солнца свет с огнем земным
Был заключен, в зерне пшеничном скрытый. 

Так хлеб земли, слив эти два огня, 
В хлеб жизни превращался, наполняя
Людей земли влекущей силой дня -
Земное в них вновь к солнцу обращая. 

И в таинствах всех храмов человек
Учился мудрости Пути Зерна священной: 
Что нужно жертвовать собою, чтоб навек
Духовным колосом раскрыться во вселенной. 

Но тот, кого зовут владыкой зла, 
С усмешкой ждал, когда настанет время, 
К которому людей его рука влекла, 
Заводов и машин все умножая бремя. 

И этот час пришел. Священное зерно, 
Огонь Земли и Солнца, новой горд находкой, 
Стал человек перегонять в вино, 
Хлеб жизни горькой заменяя водкой. 

И горьким стал отныне жизни вкус. 
Подобная сжигающей пустыне, 
Она легла путем не к Солнцу в Эммаус, 
А к смерти горечи отравленной полыни.

Примечание: Откр., 8, 11 (с небольшой неточностью)
 
 
 


In aeternum

Так много надо мне сказать сегодня
О том, что видишь там, за гранью жизни, 
В которой здесь мы Земле живем. 
Не так уж долго мне осталось жить, 
А потому часы и дни считаешь, 
Как юношей считал, бывало, годы. 
Вот почему так сильно дорожу
Я каждой нашей встречей и упорно
Все к той же теме возвращаюсь вновь. 
Ведь все слова земного языка
Так неуклюжи и грубы, и надо
Так много их всегда тебе сказать, 
Чтоб стало ясно то, что там, в том мире
Возможно пояснить окраской иль звучаньем
Лишь одного-единственного знака. 
Но здесь наш ум бессилен охватить
Безмерность смысла, скрытого в подобном, 
Таком простом и тонком начертаньи. 
Не сетуй же, мой милый, на меня, 
Что речь моя подчас косноязычна, 
Сравненья же убоги и просты. 
Ты знаешь, что в далеком Вавилоне
Жрецам известна тайна нисхожденья
В аид Иштар, когда она искала
Сошедшего в подземный мир Тамуза
И у своей сестры Эрешкигаль, 
Владычицы умерших, выкупала
Его, чтоб снова возвратить земле. 
Ты знаешь, что весною всякий год
Там празднуют возврат земле Тамуза, 
Владыки всех плодоносящих сил. 
Не таково сошествие к Плутону
Христа Спасителя. Тамуз Ему не равен. 
Нет, Новый бог, сойдя на землю к нам, 
Подобен стал нам, смертным, воплотившись
В такое же, как и у нас всех, тело. 
Три года прожил в нем, был распят на кресте
И, умерев в мучениях, к Плутону
Сошел в аид. Но Он туда принес
То, что никто не приносил дотоле. 
Здесь в землю с Ним, ей сообщая силу, 
Сошло такое человечье тело, 
Которое, сойдя в аид, к теням, 
Осталось все ж нетленным. И отныне
Земле навек та сила Им дана -
Вот почему издревле знак креста
Есть знак Земли, страдания и тела. 
Гляди вокруг: растенья ствол всегда
Из почвы тянется все выше к солнцу, 
Его лучам любовно раскрывая
Свои цветы, в которых дремлет тайна
Рожденья семени и продолженья рода. 
У человека ж это все не так. 
Его поймешь ты верно, коль увидишь
В нем обращенное растенье: мозг вверху, 
А органы зачатья смотрят в землю. 
Хребет животного протянут параллельно
Земле. Так вписывают крест
В вселенную все эти формы жизни, 
Которые мы знаем на Земле, -
А знак семикрылатый человек -
То образ Бога, чей приход на землю
Обещан смертным, как залог спасенья
От власти Ананке, несущей миру смерть. 
И сочетание обоих этих знаков
В едином символе - содержит тайну
Спасенья мира. И оно всегда
Священным чтилось. В этом начертаньи
Жрецы Тамуза в древнем Вавилоне, 
Осириса в Мемфисе, и у нас
Причастные к мистериям Деметры -
Все одинаково читали эту тайну
Схожденья Бога в наш земной предел, 
Чтоб принести Земле и человеку-сыну, 
Смерть победив, вернуться вновь к богам.

 
 
 

Летаргия

Безмолвно, неподвижное, как труп,
Лежит застывшее в сне летаргии тело. 
Жизнь замерла. Неразличимо скуп
Стук сердца, вздоха нет, и кожа посинела. 
            Лишь только в самой глубине зрачков
            Возможно увидать пульсацию сознанья, 
            Почти неразличимый отблеск снов -
            Галлюцинацию, которой нет названья. 
Душа от тела отошла. Но смерть 
Его не может взять. Уснувший ей не нужен. 
И вот над ним простерлась мрака твердь, 
Усыпанная зернами жемчужин
            Нездешних звезд, лучи которых в нем
            Сплетают сеть мерцающих созвездий, 
            В его душе, сжигая их огнем, 
            Распавшуюся цепь поступков и возмездий. 
Так в этом теле, в темной глубине
Сознанья, что живым проникло в область тленья, 
Свершается в подобном смерти сне
Мистерия вторичного рожденья. 
            Тут смертный человек Исиды снял покров, 
            Его в себя земли взяла утроба, 
            Он в склепе сна ждет к пробужденью зов
            Того, кто Лазаря к Себе позвал из гроба.


 


Часы

Две стрелки, круглый циферблат, 
Колес зубчатый сцеп, . 
Как этот сложный механизм
Размеренно нелеп. 

            Лишь утопив полет души
            В земном кошмарном сне, 
            Мог человек его создать
            На радость Сатане. 

Не зная жалости, часы
Зажали жизни ход
В однообразие минут, 
В счисленья точный счет. 

            Ты ждешь любимую - душа
            Летит навстречу ей. 
            Клубясь огнем, светясь, спеша
            С ней слиться поскорей. 

Иль ты в тюрьме, и казнь близка, 
Душа застыла льдом, 
И в страхе пятится назад
Ее холодный ком. 

            Часам же это все равно, 
            Как в нас душа живет, 
            Они умеют лишь одно: 
            Вести бездушный счет. 

Любовь ли ждет тебя иль Смерть, 
Что Рок тебе принес, 
Им безразлично, и всегда
Размерен ход колес. 

            Придумав их в недобрый час, 
            Ты душу погубил, 
            Когда ее свободный взлет
            Машине подчинил. 

И стала жизнь твоя пустой, 
Свобода умерла, 
И вот часы за упокой
Звонят в колокола. 

            Опомнись и верни тот счет, 
            Где чувство господин, 
            Где два и три сегодня пять, 
            А завтра - сто один.


 


R.K.

I

В пашню врезается плуг,
Тяжкое бремя труда
Не победить никогда
            Силою рук. 
Ты изменил небесам, 
Воля землей пленена, 
Похоти жадной волна
             Стекает к ногам. 
Неба далекого край
Замкнут, подобно стене, 
И только ночью, во сне, 
            Помнится Рай.

II

Тянется к Солнцу цветок,
Пьет золотые лучи. 
Они, как Любовь, горячи, 
            Чист их поток. 
Сила желанья бежит
Вверх по стеблю до цветка
И, алым огнем лепестка
            Вспыхнув, горит. 
Пойми того, кто принес
В помощь твоей слепоте
Символ: на черном кресте
             Семь алых роз.

 
 


Песня

В нас дух наш ищет воплощения в звуке,
Но тела власть в него свой призвук вносит
И искажает звука чистоту. 

            Так в нас рождается земное слово в муке, 
            Бессильно передать свой смысл, и просит
            Вернуть ему былую красоту. 

И чувство говор превращает в пенье, 
Земное в слове ритму подчинив, 
Созвучьем рифм дверь духу открывая, 

            Так в мертвой речи вновь звучит веленье
            Живого духа, влившись, как мотив, 
            Костяк согласных гласными сжигая
И слово снова небу возвратив.

 
 


Болезнь

Тиф, оспа, менингит, психастения 
И много всяких "измов" есть у нас, 
Чтоб с умным видом те или другие, 
Коль нужно, вытащить из памяти тотчас. 

Все ясно. Прописать покой, диету, бром
Нас никогда не затруднит наука. 
Глядеть не видя, быть всегда во всем
Самоуверенным - весьма простая штука. 

А коль прописанный рецепт помочь не смог
И пациента приняла могила, 
То следует изречь: "Ну что же, я не Бог, 
Наука нам пока не все открыла!" 

Но, если правду знать, не так все просто тут, 
Заболевание с судьбою тесно слито, 
И к исцелению иль к смерти нас ведут
Поступки прошлого, что в нас незримо скрыто. 

Болезнь всегда дается нам Судьбой, 
Как очищающий огонь, в нас расплавляя
Накопленное зло, душевной грязи гной, 
Страданием и болью их сжигая. 

Вот отступает я, беспамятство ведя, 
Душевное вскипает жаром боли, 
И в нем и в теле молнии чертя, 
Сверкают духов огненные воли. 

Как дерево, объятое огнем, 
Узор ветвей горящих простирает
В ночное небо, что, как водоем, 
Тревогу зарева спокойно отражает, -

Так отражен в духовном этой бой
Извивов пламени страстей и вожделений
С благою волею, секущей их собой, 
Слепя лучами благостных велений. 

Тут человек во власти высших сил, 
Пережигающих его в плавильне печи, 
Чтобы, очищенный, затем он распрямил
Ярмом грехов натруженные плечи. 

Но если грязь в душевном столь сильна, 
Что с нею в нем для жизни все сгорело
И для него жизнь больше не нужна, -
Наступит смерть, душа покинет тело. 

И только в новой жизни та душа
Болезни дар - здоровье вновь находит, 
Слепым инстинктом помня, что, греша, 
Она себя к страданию приводит.

 
 


Гамаюн

Если ты животных любишь и жалеешь
И глядеть умеешь зрячею душой, 
Многое увидишь вкруг себя тогда ты, 
Коль в душе работать станешь над собой. 

Ты поймешь: животный мир душе подобен, 
Но не человечьей, а душе земной -
Это ее чувства, это ее страсти, 
И сродни они все с нашею душой. 

И, души порывы духу подчиняя, 
Ты найдешь те силы, что тебе дадут
Покорять в животных их слепые воли, 
Их тела немые, что вкруг нас живут. 

Ты душой проникнешь в ту земную душу, 
Там с зверями станешь, словно с братом брат, 
Там с тобою рыбы, там с тобою птицы, 
Там с тобою звери все заговорят. 

Многое открыто им от человека, 
Коль душа не видит, скрытое, как клад, -
Все тебе покажут, обо всем расскажут, 
Вещими словами душу напоят. 

И, узнав все это, станешь им подобен -
Будешь знать, что будет, что судьба несет, -
Знают это звери, знают это птицы, 
Рыба же не знает и в былом живет. 

И душа расправит радужные крылья, 
Зазвучит, как гусли, перебором струн, 
И увидишь чудо, что душа вдруг стала
Вещей, сладкогласной птицей Гамаюн.

 
 


Там

Все вокруг стало зыбко-прозрачным,
Как рисунки японских художников, -
Лишь намечено тонкою кистию. 

            Все ясней и привычней за видимым
            Проступает иное, понятное
            Не глазам, а душе, ставшей зрячею. 

До чего ж все светло там и радостно, 
До чего все любовно приветливо
И лучится зовущею ласкою. 

            Словно вышел поутру из комнаты
            И стоишь среди сада весеннего
            В зеленеющей солнечной ясности, 
В слитой с небом ликующей радости.

 
 


Theatre de<.s.> Marionettes

Жизнь пополам рассечена 
Моя и всех других, 
И ясно мне теперь видна
Иная правда в них. 

Как будто сцена предо мной -
Театр живых fantoches, 
И я гляжу, следя с тоской, 
Как в жизнь вмешалась ложь. 

Так сложен нитей переплет -
Запутан, скрещен, част, 
И куклу каждую ведет
Отдельный невропаст. 

Он строго следует тому, 
Что в пьесе автор дал, 
Все было б верным, как ему
Никто в том не мешал. 

Но вижу я - мохнатых лап
Мелькают коготки, 
И там, где нитей шелк ослаб, 
Вмиг вяжут узелки. 

Узлы сцепились меж собой, 
Порвалась нитей связь, 
И скачут куклы вперебой, 
Бессмысленно крутясь. 

И вместо радостной игры, 
Где Счастье и Любовь
Несут небесные дары, -
На сцене льется кровь. 

Безумен злой разгул fantoches... 
Что ж им готовит Рок, 
Когда их жизней нити Ложь
Запутала в клубок?

 
 


Сон

Мне снилась явь, но явь иного мира,
Где нету тьмы, но семицветный свет
Звучащей радугой поет в волнах эфира -
Цевницей нежною, как утренний рассвет. 

            Вся ввысь стремясь, в напряженном полете
            Я землю кинула, вся отдана мечте, 
            Все позабыв в блаженно-дивном взлете
            Все выше ввысь, к предельной высоте. 

В руках, поднятых вверх над головой, 
Несла я сердце, алой, теплой кровью
С краями вровень налитое мной, 
И знала: эта кровь была моей любовью. 

            О, как боялась я в полете расплескать, 
            Не донести до врат алмазных Рая
            Мою любовь, чтоб всю ее отдать
            Тому, Извечному, кому ее несла я. 

Незримый ярче свет, полет мой все быстрей, 
Уже предел его ко мне все ближе... ближе... 
О, Господи, внемли мольбе моей: 
Возьми мою любовь, она Твоя, возьми же!



 


Феникс

Посмотри на прозрачный кристалл - 
Эти точные, жесткие грани
Мысль твою прояснят, чтоб ты знал, 
Что ты ощупью бродишь в тумане. 

            Что, когда ум вверяешь мечтам, 
            Ни на что не получишь ответа, 
            Доверяя лишь чувств облакам, 
            Замыкающих душу для света. 

Только став властелином души, 
Силой четкой, отточенной мысли
Можешь ты отогнать миражи, 
Что, как марево рея, повисли. 

            И тогда ты увидишь, как слеп
            Был и глух ты, бредя без дороги, 
            Словно труп, замурованный в склеп
             Своих чувств, полных смутной тревоги. 

Только мыслью, что духу тобой
Отдана, став основою веры, 
Можешь ты вознестись над землей
В чистых духов небесные сферы. 

            И как здесь, проходя сквозь кристалл, 
            Солнца луч семицветно сияет, 
            Так и там все, что в духе узнал, 
            Яркой радугой вдруг засверкает. 

Станет ясной душа и огнем
Загорится, звуча, как цевница, 
И взлетит над священным костром
Мудрый Феникс - волшебная птица.

 
 
 

Сирин

Скажи, видал ли ты хоть раз, как в нашем теле
Сосудов кровеносных рдеет сеть, 
Питая нас? Так вот, коли уметь
Не только знать, но применять на деле

            Познанье это, - можно отыскать
            В душе тот путь, что нас тропой незримой
            Приводит к купине неопалимой, 
            Чтоб мы могли растений мир понять. 

Увидишь ты: горя и не сгорая, 
Одеты пламенем деревья, каждый куст, 
Пьют силу жизни тысячами уст, 
Любовь цветами Солнцу открывая. 

            То, что у нас характер, жизни склад, 
            Сквозящий в нас сквозь наши формы тела, 
            Что часто похоть загрязнить сумела, -
            Растения хранят, как чистый клад. 

Вглядись в цветок, листву, в узор ветвей
И ты поймешь, им душу открывая, 
То, что в растениях струится, притекая
От недр земли и солнечных лучей. 

            И темных крыльев скорбь в земле раскинет ночь, 
            Тоски о всех больных, что здесь, в земной юдоли, 
            В страданьях корчатся, крича от жгучей боли, 
            И ты поймешь, чем можно им помочь. 

Увидишь: словно божий сад, цветет
Живою жизнью человечье тело, 
И станет ясно, что в нем захирело, 
Каких растений в нем недостает. 

            И соки трав, листвы или корней, 
            Что даст тебе растительное царство, 
            Ты для болящих превратишь в лекарство, 
            Их исцеляя мудростью своей. 

И вспомнится тогда тебе старинный сказ
О птице, что полна заботы и печали, 
И скинется душа, чьи силы мудры стали, 
Той птицей Сирином - печальницей о нас.

 
 
 

Острие

К острию из железа мы питаем любовь -
Ведь острым железом проливается кровь. 
Долго спало железо в красной руде, 
В крови человека и в ржавой воде. 
Все мы чтим Белиала с головою козла, 
Одного из великих ликов вечного зла. 
Это он человека научил добывать
Из земли ее кровь и оружье ковать. 
Делать острые пики, и ножи, и мечи, 
Чтобы крови потоки текли, горячи, 
Чтобы с кровью из тел выходила душа, 
Чтобы жизнь наша стала в аду хороша, 
Чтоб, прильнув к свежей ране, могли мы сосать
Ароматной, кровавой струи благодать. 
Чтоб война возрастала, готовя нам пир, 
На котором нажрется и последний вампир. 
Коль корежит тебя от любви двух людей
Или хочешь поссорить неразлучных друзей -
Ты подбей, чтоб один дал другому свое
Как подарок какое-нибудь острие: 
Нож, иль шпагу, иглу - это нам все равно -
Тут для нас в душу вмиг распахнется окно. 
Не заботься сам дальше и нас не учи -
Подобрать к той душе мы сумеем ключи, 
Тем железом невидимо душу насквозь
Мы проткнем, и вся дружба разлезется врозь, 
Мы затопчем ее, ароматный цветок, 
И посадим вонючий вражды корешок. 
Для поливки у нас есть слюна, есть и пот -
Разрастется наш цветик - всю душу завьет, 
И за эту работу, что ты тут нам дал, 
Нас похвалит владыка вражды - Белиал.





Халда

Это был ребенок худой, бледный,
с редкими, длинными, белокурыми
волосами. Он, редко улыбаясь, шалил, 
ломал, шумел сериозно, как бы делая 
дело.

Т. Пассек. Из дальних лет. М., 1931

Если надо разбудить ребенка,
Чтоб он плачем взрослым стал мешать, 
Мы то сделаем, - и он зальется звонко, 
Сколько ни качай - не станет спать. 

Правда, должен быть он некрещеным
И рожденным походя, тогда
Будет жить по нашим в нем законам
Злой червяк - настырная халда. 

С виду все в ребенке этом будет
Так же, как и у других ребят, 
Только вот жалеть себя принудит, 
А любить его не захотят. 

Да еще, когда постарше станет, 
Если пристально в глаза посмотришь ты, 
Взгляд его тебя уж не обманет -
И увидишь злой подгляд халды. 

Вырастет - тогда другое дело, -
Он полюбит все ломать и бить, 
Чтобы все осколками летело, 
Чтобы все согнуть и искривить. 

С ним возни нам будет очень мало - 
Нюхом сам поймет, чего хотим, -
Станет все он делать как попало
И скулить, чтоб восхищались им. 

Долго жить не будет, невозможно
Нам халду надолго воплотить, 
И поэтому он будет так тревожно
Все хотеть скорей осуществить. 

И когда, напортив, сколько сможет, 
Он внезапной смертию умрет, 
Тот червяк-халда, что его гложет, 
Разжирев, назад к нам приползет.


Дата публикации: 04.10.2010,   Прочитано: 3750 раз
· Главная · Содержание GA · Русский архив GA · Каталог авторов · Anthropos · Форум · Глоссарий ·

Рейтинг SunHome.ru       Рейтинг@Mail.ru Над сайтом работают Владимир и Сергей Селицкие
Вопросы по содержанию сайта:
Fragen, Anregungen, Spenden an:
WEB-мастеринг и дизайн:
        
Открытие страницы: 0.03 секунды